ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

У кофе по-прежнему был неправильный вкус. Гренс отставил стаканчик в сторону и сел на диван, потом лег и закрыл глаза, представляя себе лицо в окне тюремной мастерской.

Не понимаю, не понимаю.

Человек по собственной воле решается жить там, где каждый день — это потенциальный смертный приговор.

Ради адреналина? Ради дурацкой полицейской романтики? Или таковы его убеждения?

В такое я не верю. Это просто красивые слова.

Из-за денег?

Из-за паршивых десяти тысяч крон в месяц из осведомительского фонда, позволяющего обойтись без официальной ведомости и скрыть личность агента?

Едва ли.

Гренс разгладил обивку на высоковатом подлокотнике дивана. Обивка натирала шею, и расслабиться было трудно.

В голове не укладывается.

Ты мог совершить какое угодно преступление, закон на тебя не распространялся — но только пока ты был полезен, пока не стал человеком, без которого можно обойтись.

Ты был вне закона.

И знал это. Знал, что именно так работает система.

У тебя было все, чего нет у меня, — жена, дети, дом… Тебе было что терять.

И все-таки ты выбрал такую жизнь.

Мне этого не понять.

Шея затекла. Все из-за высокого подлокотника.

Гренс уснул.

Лицо в окне тюремной мастерской пропало, сон пересилил. Сон пришел на смену бешенству и мягко баюкал комиссара почти семь часов. Один раз Гренс все же вроде бы проснулся, будто бы зазвонил телефон, и Свен доложил, что сидит в аэропорту Нью-Йорка и ждет самолет на Джэксонвилль, что звуковые файлы оказались весьма любопытными и что он еще в самолете подготовился к встрече с Вильсоном.

Давно уже Гренс не спал так хорошо.

Несмотря на яркое солнце в кабинете, несмотря на адский шум.

Он потянулся. Спина затекла, как обычно после сна на узком диване; негнущаяся нога, коснувшись пола, заболела, да, он разваливался на части, день за днем, как все мужчины под шестьдесят, которые слишком мало двигаются и слишком много едят.

Холодный душ в комнате отдыха для сотрудников, куда он редко заглядывал, две булочки с корицей и бутылка питьевого йогурта со вкусом банана из торгового автомата.

— Эверт!

— Что?

— Вот это — твой обед?

Херманссон вышла из своего кабинета, чуть ниже по коридору. Она услышала, как кто-то подволакивает ногу, а так передвигался только Гренс.

— Завтрак, обед, я не знаю. Хочешь что-нибудь?

Мариана покачала головой, медленно идя рядом с ним.

— Сегодня утром, рано… Эверт, это был твой голос?

— Ты живешь здесь, на Кунгсхольме?

— Да.

— Близко?

— Не очень далеко.

Гренс кивнул:

— Тогда ты слышала меня.

— Откуда?

— С крыши, с тюремной площадки для прогулок. Оттуда хороший вид.

— Я слышала. И весь остальной Стокгольм тоже.

Гренс посмотрел на нее и улыбнулся, а улыбался он нечасто.

— Я думал, что лучше: покричать или выстрелить в дверь гардероба. Некоторые, знаешь, выбирают второе.

Они подошли к кабинету Гренса, остановились. Херманссон как будто хотела войти.

— Тебе что-то надо?

— Софья Хоффманн.

— И что?

— Я никуда не продвинулась. Она исчезла.

Банановый йогурт закончился. Надо было купить еще один.

— Я снова проверила ее рабочее место. С той минуты, как Хоффманн взял заложников, про Софью ничего не известно. С детьми в детском саду — та же история.

Мариана Херманссон сделала попытку заглянуть в кабинет. Гренс прикрыл дверь. Почему — он не знал, ведь с тех пор, как три года назад он взял Мариану на работу, она бывала здесь по нескольку раз в день. Но он только что спал здесь, почти семь часов на диване… ему как будто не хотелось, чтобы она об этом знала.

— Я нашла ее ближайших родственников. Не особенно много. Родители, тетка, двое дядьев. Все — в Стокгольме и пригородах. Софьи здесь нет. Детей тоже. — Мариана посмотрела на Гренса: — Я поговорила с тремя женщинами, назвавшимися ее самыми близкими подругами. С соседями, с садовником, который время от времени у них работал, кое с кем из участников хора, где она пела сколько-то раз в неделю, с футбольным тренером старшего сына и руководителем группы гимнастики, куда ходил младший сын. — Мариана развела руками: — Никто их не видел.

Она подождала ответа. Молчание.

— Я проверила больницы, гостиницы, ночлежки. Их нет, Эверт. Софья Хоффманн и двое детей просто растворились в воздухе.

Эверт Гренс кивнул:

— Подожди здесь. Я тебе кое-что покажу.

Он вошел и плотно закрыл за собой дверь, чтобы Мариана не заглянула в кабинет, не пошла за ним.

Ты оказался в Аспсосской тюрьме как шведский представитель «Войтека».

По их заданию ты сначала выдавил конкурентов, а потом упрочил позиции «Войтека».

Один-единственный миг — и ты стал кем-то другим.

Одна-единственная встреча с адвокатом, гонцом — и они узнали, кто ты на самом деле.

Ты звонил ей. Ты предупредил ее.

Гренс взял со стола толстый конверт, в котором больше не было трех паспортов, наушника и тайно записанного диска, и вернулся к Херманссон, неся конверт под мышкой.

— Она дважды говорила с Хоффманном по телефону, недолго. Мы не знаем, о чем они говорили, и не нашли ничего, что прояснило бы, замешана ли она как-то в этом деле. Нам вообще не в чем ее подозревать. — Гренс поднес конверт к глазам Херманссон. — Поэтому мы не можем объявить ее в розыск за пределами Швеции. Хотя она находится именно за пределами. — Он указал на штемпель. — Я уверен, что письмо отправила Софья Хоффманн. Международный аэропорт Франкфурта-на-Майне. Двести шестьдесят пять направлений, четыреста самолетов, сто пятьдесят тысяч пассажиров. Ежедневно.

Гренс двинулся к торговому автомату — ему была нужна еще бутылка йогурта, еще булочка.

— Она далеко отсюда, Херманссон. И знает это. Она знает, что мы ее не найдем. Даже пытаться не будем.

* * *

Солнце стояло высоко.

Жарко стало уже утром. Он упал на влажную простыню и промокшую от пота подушку. С каждым часом становилось еще на пару градусов жарче, а перед обедом жара и резкий солнечный свет вдруг выгнали его к высоким воротам, ведущим к тому, что исчезало из его жизни уже дважды.

Эрик Вильсон сидел за рулем арендованного автомобиля.

Прошло уже пять дней, как он вернулся в округ Глинн, штат Джорджия, на базу Федерального правоохранительного учебного центра. Пора было продолжать работу, прерванную, когда Паула позвонил насчет покупателя, получившего польскую пулю в висок.

Вильсон снова завел мотор, медленно въехал в ворота, часовой отдал честь. Еще три недели. Сотрудничество шведских и европейских полицейских с американскими коллегами — залог успешной работы с информаторами и агентами под прикрытием, у американцев в этой области и опыт, и традиции. Пока Паула не выходил на контакт, работая в Аспсосской тюрьме, можно было изучить сложные случаи внедрения агентов в банду.

Какая странная жара.

Вильсон все еще не привык к ней. Обычно он и ходил быстрее, и жару переносил легче — во всяком случае, такие воспоминания у него остались от первых приездов сюда.

Климат, что ли, изменился. Или он сам стареет.

Он с удовольствием ехал по широким прямым дорогам этой большой страны, где все подчинено автомобилю, с удовольствием прибавил скорость, выезжая на I-95. Шестьдесят километров до Джэксонвилла и границы штата, полчаса езды в это время дня.

…Его разбудил звонок.

Рассвет еще не кончился, яркий солнечный свет и крикливые птицы только что проснулись за окном.

Свен Сундквист завтракал в баре международного аэропорта Ньюарк.

Он сообщил, что через несколько часов полетит дальше.

Сундквист утверждал, что направляется на юг США, чтобы получить немедленную помощь в одном расследовании.

Вильсон спросил, что это за расследование. Они редко заговаривали друг с другом, встречаясь в коридоре следственного отдела в центре квартала Кунгсхольм; зачем бы им понадобилось беседовать, оказавшись за семьсот миль от Стокгольма? Сундквист не ответил и только настойчиво спрашивал, когда и где, пока Вильсон не предложил единственный известный ему ресторан с обеденным залом. Место, где можно посидеть, не рискуя быть увиденными, где не надо говорить не своим голосом.

88
{"b":"175480","o":1}