ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Ставнем иль выступом крыши...

И угол такой отыскался.

Есть на деревне тюрьма. Она ж — волостное правленье.

Ежели к ней подойдете вы с северо-запада — тут-то,

Возле тюремной стены, и будет укромный сей угол.

Трое в полуденный час собрались у стены благодатной.

Первый был Мойше-Арон, что Жареным прозван в деревне.

Случай с ним вышел такой, что дом у него загорелся

В самый тот час, как поспать прилег он на крышу. Спастись-то

Спасся, конечно, он сам, но обжегся порядком... Все лето

Занят своей он работой, работа ж его — по малярной

Части. А в зимнее время он дома сидит, голодая...

Кто ж были двое других, сидевших с Мойшей у стенки?

Васька-шатун, конокрад, и Иохим — волостного правленья,

То бишь тюрьмы, охранитель и страж. (В просторечье кутузкой

Эту тюрьму мужики называют.) А должность такую

Занял Иохим потому, что был хром. А хромым он вернулся

После кампании крымской...

Зачем же судьба их столкнула

Здесь, у стены? А затем, что давно старики замечали:

Ставни в кутузке совсем прогнили от долгой работы.

Ну, заявили на сходе, что надо бы дело обдумать:

Может, давно пора еврея позвать да покрасить?

Спорили долго; но сходу выставил Жареный водки —

И порешили все дело, с Мойшей подряд заключивши.

Вот и стоял он теперь и ставень за ставнем, потея,

Красил, пестрил, расцвечал. Мазнет, попыхтит — да и дальше.

Мойше был мастер известный: уж если за что он возьмется,

Плохо не сделает, нет, и в грязь лицом не ударит.

Ловко покрасил он ставни: медянкой разделал, медянкой!

Доски с обеих сторон покрасил, внутри и снаружи.

В центре же каждой доски он сделал по красному кругу:

Сурику, сурику брал! Себе в убыток, ей-Богу!

И расходились от центра лучи, расширяясь кнаружи:

Желтый, и синий, и желтый, и синий опять — и так дальше.

В круге ж чудесный цветок малевал он; уж право — такого

Просто нигде не сыскать: три чашечки тут распускались

Из белоснежного стебля, а в чашечке — вроде решетки —

Клеточки красные шли вперемежку с желтыми. Чудо!

Право, бессильны уста, чтоб выразить все восхищенье!

Видели их мужики — и стояли, и диву давались,

И головами качали: "Ну — Жареный! Ну — и работа!"

Но не закончил еще маляр многотрудной работы.

Гои[29] же рядом сидели, для крыс капкан мастерили.

(Крысы под самой кутузкой огромным жили селеньем,

Днем выбегали наружу и под ноги людям кидались,

Всех повергая в смущенье, а женщин так даже и в ужас.)

Васька с Иохимом сидел, в работе ему помогая:

В этакий зной не до правил, так вышел и он из кутузки,

Чтобы в приятной прохладе беседою сердце потешить.

Вот и рассказывал он про то, как грех приключился,

Как он в кутузку попал за веревку, найденную в поле.

(Пусть уж простит меня Васька: забыл он, что к этой веревке

Конь был привязан тогда, и конь чужой, а не Васькин.)

"Так-то вот, все за веревку", — печалился Васька. И был он

Пойман, и к долгой отсидке начальство его присудило.

Заняты делом своим, собеседники мирно сидели.

Клетку из прутьев железных Иохим устроил, внутри же

Прочный приделал крючок для того, чтобы вешать приманку.

Вдруг услыхали они на улице легкую поступь.

Тамуза солнце, пылая, стояло средь неба.

Рынок давно опустел, и улицы были безлюдны.

Кто бы, казалось, тут мог проходить в неурочное время?

Головы все повернули, идущего видеть желая.

Васька, замолкнувши разом, прищурил пронырливый глаз свой,

Мойше-Арон непоспешно в ведерко кисть опускает,

Медленно сторож Иохим капканчик поставил на землю,

Бороду важно разгладил, откашлялся — и вытирает

Черную, потную шею... И все удивились немало,

Старого Симху завидев.

Согбенный, с обвязанной шеей,

Спрятавши обе руки в рукава атласной капоты[30],

Книгу под мышкой зажав, торопливо, легкой походкой

Симха идет. Увидав их, старик улыбнулся, подходит;

Вот — поклонился он всем и беседует с Мойшей-Ароном.

"Ближе, реб[31] Симха, — прошу. Что значит такая прогулка?

Маане-лошон[32], я вижу, под мышкой у вас". — "Я от сына.

Велвелэ, сын мой, скончался". — "Господа суд справедливый

Благословен!..[33] Но когда ж? Ничего я про это не слышал". —

Горестно Симха вздохнул и речь свою так начинает:

— Дети мои, слава Богу, как все во Израиле дети:

Все, как ты знаешь, реб Мойше, и Богу, и людям угодны:

Умные головы очень, ну прямо разумники вышли.

Вырастить их, воспитать — немало мне было заботы,

Ну, а как на ноги стали — каждый своею дорогой

Все разбрелись. И заботу о них я труднейшей заботой

В жизни считал. Ведь всегда человек, размышляя о жизни,

Преувеличить готов одно, преуменьшить другое.

Так-то вот выросли дети, и нужно признаться — удачно:

Вовремя каждый родился, и вовремя резались зубки,

Вовремя ползали все, потом ходить научились,

Глядь — уж и хедеру[34] время, и все по велению Божью:

Брат перед братом ни в чем не имел отличия. В зыбку

Нынче ложился один, а чрез год иль немного поболе

Место свое уступал он другому, рожденному мною

Также для участи доброй. Но Велвелэ, младший, родился

Поздно, когда уж детей я больше иметь и не думал.

Был он поскребыш, и трудно дались его матери роды.

Братьев крупнее он был, и когда на свет появился,

Радость мой дом озарила, ибо заполнился миньян[35].

Был он немного крикун, да таков уж детишек обычай.

Только что стал он ходить, едва говорить научился,

Сразу же стало нам ясно, что вышел умом он не в братьев.

Трудно далась ему речь, а в грамоте, как говорится,

Шел он, на каждом шагу спотыкаясь. Какою-то блажью

Был он охвачен, как видно. Все жил он в каких-то мечтаньях,

Вечно сидел по углам, глаза удивленно раскрывши...

Сад по ночам он любил, замолкнувший, тихий... Бывало,

Встанет раненько, чтоб солнце увидеть, всходящее в росах;

Вечером станет вот эдак — и смотрит, забывши про минху[36]:

Смотрит на пламя заката, на солнце, что медленно меркнет,

Смотрит на брызги огня, на луч, что дрожит, умирая...

Нужно, положим, признать: прекрасно полночное небо, —

Только какая в нем польза? Порою же бегал он в поле.

"Велвелэ, дурень, куда?" — "Васильки посмотреть. Голубые

Это цветочки такие, во ржи, красивые очень.

Век их недолог, и только проворный достоин их видеть".

"Это откуда ты знаешь?" — "От Ваньки с Тимошкой, от гоев

Маленьких". — Часто бывало, что явится глупости демон,

Велвелэ гонит под дождь, на улицах шлепать по лужам,

Глядя, как капли дождя в широкие падают лужи,

Гвоздикам тонким подобны, что к небу торчат остриями.

Стал он какой-то блажной. В одну из ночей, что зовутся

Здесь воробьиными[37], многих ремней удостоился дурень,

Так что в великих слезах на своей растянулся кровати.

Был он и сам — ну точь-в-точь воробей, что нахохлился в страхе.

Так вот глазами и пил за молнией молнью, что рвали

Темное небо на части...

Но сердце... Что было за сердце!

вернуться

29

Гои – не евреи.

вернуться

30

Капота – долгополый кафтан, обычно черный; традиционная верхняя одежда набожного еврея.

вернуться

31

Реб – сокращенное «раввин»; по отношению куважаемому человеку: учитель, господин.

вернуться

32

Маане-лошон – молитвенник.

вернуться

33

Господа суд справедливый благословен!.. – традиционный еврейский ответ на плохую весть, в частности о чьей-то смерти.

вернуться

34

Хедер – народная школа, где обучают древнееврейскому языку и закону веры.

вернуться

35

Миньян – десять человек, число, необходимое для совершения богослужения.

вернуться

36

Минха – послеполуденная молитва.

вернуться

37

Воробьиные ночи – ночь осеннего равноденствия (22 сентября) и ближайшие к ней ночи.

12
{"b":"175495","o":1}