ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Это таинственное величие было бы менее великим, будь оно менее таинственным, если бы зачатки идей, которые только здесь и есть, обрели форму и план и если бы намек сгустился в мысль.

Memory, hither come
And tune your merry notes;
And, while upon the wind
Your music floats
I'll pore upon the stream
Where sighing lovers dream,
And fish for fancies as they pass
Within the watery glass.[45]

Это не отвечает никакой реальности, «веселые ноты памяти» и всё остальное — лишь пустые фразы, а не вещи, должные быть воображенными; строфа только лишь опутывает читателя сетью бездумного наслаждения. Стихи, которые я сейчас прочту, вероятно, имели какой-то смысл для Блейка, и те, кто изучают Блейка, думают, что нашли этот смысл. Но этот смысл — разочаровывающая ерунда по сравнению с самими стихами.

My Spectre around me night and day
Like a wild beast guards my way;
My Emmanation far within
Weeps incessantly for my sin.
A fathomless and boundless deep,
There we wander, there we weep;
On the hungry craving wind
My Spectre follows thee behind.
He scents thy footsteps in the snow
Wheresoever thou dost go:
Through the wintry hail and rain
When wilt thou return again?
Dost thou not in pride and scorn
Fill with tempests all my morn,
And with jealousies and fears
Fill my pleasant nights with tears?
Seven of my sweet loves thy knife
Has bereaved of their life.
Their marble tombs I built with tears
And with cold and shuddering fears.
Seven more loves weep night and day
Round the tombs where my loves lay,
And seven more loves attend each night
Around my couch with torches bright.
And seven more loves in my bed
Crown with wine my mournful head,
Pitying and forgiving all
Thy transgressions great and small.
When wilt thou return and view
My loves, and them to life renew?
When wilt thou return and live?
When wilt thou pity as I forgive?[46]

Я не способен ясно выразить идеи, соответствующие этим великолепным стихам и отвечающие тому трепету необъяснимого волнения, который они вызывают в каких-то глубинах уже вне пределов разума. Наконец, возьмем вот эту строфу, адресованную «Обвинителю, Богу этого мира».

Tho'thou art worship'd by the names divine
Of Jesus and Jehovah, thou art still
The Son of Morn in weary Night's decline
The lost traveller's dream under the hill.[47]

Этому предназначается быть теологией, но я не могу вообразить, какой именно теологический смысл могли бы иметь эти стихи. Даже если этот смысл и есть, я не испытываю никакого желания его узнать: это чистая и самодостаточная поэзия, ни для чего другого места здесь нет.

У большинства поэтов, как я уже говорил, поэзия редко бывает чистой, без обычных сопутствующих вещей, с которыми она объединяется и уже неразличимо смешивается. Например:

Sorrow, that is not sorrow, but delight;
And miserable love, that is not pain
To hear of, for the glory that redounds
Therefrom to human kind, and what we are.[48]

Чувство, вызванное чтением этих стихов, состоит из нескольких частей, и одна из составляющих этого чувства основана на глубине и проникновенной правде выраженной здесь мысли. Или снова:

Though love repine and reason chafe,
There came a voice without reply, —"
'Tis man's perdition to be safe,
When for the truth he ought to die".[49]

Тут значительная часть вызываемых эмоций может быть приписана благородству чувства этих стихов. Но вот в этих шести простых словах Мильтона

Nymphs and shepherds, dance no more[50]

— что в них может вызывать слезы у читателя, и не только у одного? О чем здесь можно плакать?

Почему эти простые слова вызывают печаль, когда смысл их беспечен и весел? Я могу ответить только одно: потому что они — поэзия. Они находят дорогу к чему-то непонятному, скрытому в нас, к тому, что старше нынешнего устройства человеческой натуры, будучи похоже на островки болот, которые то тут, то там всё еще доживают свой век среди осушенных земель Кембриджшира.

В самом деле, на меня поэзия действует скорее физически, чем через посредство разума. Года два назад я, как и другие, получил из Америки просьбу дать определение поэзии. Я ответил, что способен к этому в той же мере, в какой терьер способен дать определение крысе, однако я думаю, что оба мы распознаем объект по той реакции, которую он у нас вызывает. Один из симптомов этой реакции, правда, вызванной совсем другим, описан Елифазом Феманитянином: «Дух прошел надо мною. Дыбом встали волосы на мне».[51]

Я знаю из опыта, что когда я утром бреюсь, мне надо следить за своими мыслями: если стихотворная строчка вдруг забредет в голову, кожа так ощетинивается, что бритва перестает работать. Этот особый симптом сопровождается дрожью в спине, есть и другой, состоящий в перехвате горла и приливе слез, есть еще третий, который я могу описать, только пользуясь словами одного из последних писем Китса: «всё, что напоминает о ней, — речь идет о Фанни Брон, — пронзает меня, как копье». Место проявления этого чувства находится где-то под ложечкой.

Мои суждения о поэзии неминуемо окрашены, может быть, я должен сказать «запятнаны», тем обстоятельством, что я соприкасаюсь с ней двумя разными сторонами. Я уже говорил здесь, что поэзия — термин чрезвычайно широкий, он настолько широк, что распространяется и на мои две книги, по счастью небольшие. Я знаю, как эти вещи рождаются, и, хотя я не имею никакого права предполагать, что какие-нибудь другие стихи возникли тем же путем, я все-таки верю, что некоторая поэзия — и вполне хорошая поэзия — именно так и появилась. Вордсворт, к примеру, говорит, что поэзия — это внезапный прилив могущественных чувств, а Берне оставил нам следующее признание: «два или три раза в своей жизни я сочинял что-то по намерению, а не порыву, но ни разу ничего путного не добился». Короче говоря, я думаю, что процесс сочинения стихов в начале своем скорее пассивен и непроизволен, чем активен. И если бы я должен был пусть и не определить этот процесс, то хотя бы назвать тот род вещей, к которому он относится, я бы употребил слово «секреция» — будь это естественная секреция, подобная выделению пихтой живицы, или болезненная секреция, подобная созреванию устричного жемчуга. Я думаю, что мой случай — второй: ведь хотя я и не могу обращаться со своим материалом с искусством устрицы, мне редко приходилось писать стихи иначе, как будучи очень нездоровым, и этот опыт — пусть и приятный — обыкновенно был для меня возбуждающим и опустошающим. Если вы примете на себя труд отбросить несущественные детали, я предложу вам некоторый отчет об этом процессе.

вернуться

45

«Песня» У. Блейка. Вот грубый подстрочник:

Память, иди сюда,
Играй свои веселые мелодии.
И пока по ветру плывет твоя музыка,
Я буду разглядывать поток,
Где дремлют и вздыхают любящие,
И буду ловить фантазии, проходящие
За водяным стеклом.
вернуться

46

У. Блейк. Из стихов «Манускрипта Россетги», ч. II:

Мой Призрак день и ночь теперь
Следит за мной, как хищный зверь.
А Эманация — мой грех
Оплакивает горше всех.
В бездонной глубине, в бескрайней,
Блуждаем втайне, плачем втайне.
Под вихрем, воющим в алчбе,
Крадется Призрак мой к тебе —
Узнать, обнюхивая снег,
Куда направишь ты свой бег.
Сквозь частый дождь и зимний град
Когда воротишься назад?
В гордыне ты затмила бурей
Блеск утренней моей лазури.
Ночь, — с ревностью и неприязнью, —
Слезами кормишь и боязнью.
Семь раз любовь мою сразил
Твой нож, семь мраморных могил
Я воздвигал, с холодным страхом,
И хмуро слезы лил над прахом.
И семь еще осталось милых:
Они рыдают на могилах.
И семь любимых, не тревожа
Мой сон, жгут факелы у ложа.
Мне семь возлюбленных, в постели,
На скорбный лоб венок надели
Из виноградных лоз и, в жалости,
Прощают все грехи — до малости!
Когда, сменив на милость гнев,
Вернешься — оживив семь дев?
Ответь, когда вернешься ты
Для всепрощенья и доброты?

(Перевод В. Потаповой)

вернуться

47

Хотя Ты и почтен священными именами Иисуса и Иеговы,
Ты всё еще Сын Утра в конце томительной Ночи,
Мечта затерянного путника под склоном холма.
вернуться

48

Печаль — не печаль, а радость,
И о несчастной любви слышать не больно,
Потому что из этого происходит слава человеческого рода
И всё то, что мы есть.

Вордсворт. Прелюдия. Глава 13, 245–249.

вернуться

49

Хотя любовь ропщет и разум раздражен,
Звучит голос без ответа:
Погибель человеку быть в безопасности,
Когда он должен умереть за правду.

Р. У. Эмерсон (R. W. Emerson; 1803–1882). «Жертва».

вернуться

50

Нимфы и пастухи, больше не танцуйте.

Мильтон. Arcades. Песня 3.

вернуться

51

Книга Иова. Гл. 4.

30
{"b":"175500","o":1}