ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

* * *

Мы уходим в себя,
как отшельники в домик витой,
отболев маятой,
оборвав поводки,
но — в ошейниках…
Отстранённые,
потусторонние,
каждым атомом посторонние.
негонимые,
нехранимые,
в белый свет, как в копейку,
мимо мы.
МИМЫ.
Умные тени
невнятного прошлого,
разменянные,
подброшенные,
хоть родились вполне доношенными,
но и вовремя — не ко времени,
слабый плод из больного семени,
с долгой памятью,
с геном совести…
«Нет на свете печальней повести»…

ДЖОРДАНИАНА

          1.
А было всё гораздо проще —
был просто город, просто площадь,
был просто дождь, слепой, как росчерк,
тире слагающий из точек.
И был костёр, дымящий в меру,
и еретик, предавший веру,
и были люди — людям было
плевать, как движутся светила!
В чесночном выдохе и прели
толпа визжала: «Зрелищ! Зрелищ!»
Менялось всё: одежды, речи,
костры менялися на печи.
Но, как всегда, платился гений —
горели Шиллер, Кант и Гейне,
в кострах, как буйные расстриги,
чернели книги, тлели книги…
Паноптикум вселенской скверны —
в нём все костры — во имя веры,
в нём в каждом веке — новый идол,
и хворост сух, и кремень выдан!
Зажечь — и всё, чего уж проще?..
Смотри же, город… Помни, площадь…
          2.
Я — Галилей!
Не путайте с Джордано.
Мне до исхода жить ещё и жить,
и маятника тоненькая нить
ещё натрёт на слабой шее раны.
Я — Галилей.
До папского суда,
как до Христова возраста распятья,
но ТОТ костер, обуглив кромку платья,
клеймо мне в сердце выжег навсегда.
Я — Галилей,
Мой дух ещё в пути,
и дьявол плоти рвёт и тянет жилы…
На тот костер, что сам себе сложил я,
не дай Господь кому-нибудь взойти!
Я — Галилей…
Не путайте с Джордано.

* * *

Ещё не доросла
        до пониманья истин,
Уже не дорасту
        до счастья мятежа,
До схимы, до вериг,
        до книг Агаты Кристи,
Но — Господи спаси! —
           как мается душа!
Как мается душа,
        как спорит с жадным телом,
Как хочется в круиз
        по благостным местам,
Как режутся слова
        корявой правдой дела,
И устрицы во льду
        не просятся к устам…
Мешаются слова
        неродственного ряда,
И маятника ход
        ни тише, ни скорей…
Уйдя от райских врат,
        не сунусь в двери ада,
И Вечность буду я
        стоять между дверей…
Не всем же дорастать
        до пониманья истин,
До схимя, до вериг
        до счастья мятежа…
Под Лениным себя
        давно никто не чистит,
Но — Господи спаси! —
        как мается душа!

* * *

Будто жизнь чужую проживаю,
будто впереди ещё рожденье —
укушу свой палец — нет, живая!
У зеркал застыну — привиденье…
Пахнет вечер ладанно и густо,
певчий дрозд кого-то отпевает…
У зеркал застыну — пусто, пусто…
Укушу свой палец — нет, живая.
Скука электрических каминов
выгнала живой огонь из дома…
От меня осталась половина:
«сапиенс» остался — умер «гомо».

ПОДРАЖАНИЕ ДАНИИЛУ ЗАТОЧНИКУ

Господине мой, князь!
Лодку губит не море, но ветры.
Путь к концу не длинней миллиметра,
если с прошлым утрачена связь,
если ветер срывает с окон
занавески и хлопает дверью,
выдувая из окон закон,
поселяя законно потери.
Мы не помним, кого нам винить,
и с которых смотреть колоколен…
Господине мой, князе, доколе
в узелках будет рваная нить?
Равновесье на узком ноже,
сто лукавств между правдой и былью…
Мы себя потеряли уже,
и того, кто найдёт, позабыли.

* * *

Лежу на диване лицом к стене.
Лежу уже двадцать лет
или двести,
но мне
не становится легче.
Свет
пробивается в щель под дверью,
наверное, вечер…
Плевать,
я не читаю газет
и не верю
болтовне
телефакиров.
Я жую бутерброд с сыром
и думаю о войне:
на ней не убили отца — по малолетству,
а деда — по 58-10,
зато убили меня,
родив аллергию на солнечный свет,
на бесцельность движений,
на «зоо»,
на «витали»,
на тех, кто выдавал,
и тех, кого выдали,
на правду,
поскольку она «полу»,
а следовательно, ложь:
«Стране не хватает
отечественного бейсбола
и фабрик по выделке кож»,
как будто всего остального вдоволь!
У нас самые счастливые в мире вдовы,
а сиротство
не боль, но благо…
Из лимфатических рек
выбираюсь на острова
АРХИПЕЛАГА,
чтоб задохнуться
от трупной вони
ОСТа
(Бросьте!
Это же не у нас!)
Плевать.
Есть мочёная розга,
а всё остальное —
просто подмочено,
даже мой бутерброд с сыром,
коий я ем,
отвернувшись к стене,
рассматривая клопиные дыры
и думая о войне,
на которой…
2
{"b":"175502","o":1}