ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A
5
«Смотрите, —
                     прервал мои думы радист,—
                                                                     на виденье похоже…»
— «Это что там такое?»
Мы привстали и смотрим,
                                              и немец встревожился тоже,
вновь лишился покоя.
У домов показались четыре фигурки, и кружат,
и руками нам машут.
Мы ответили тем же,
                                       а сами — поближе оружье:
немцы там или наши?
Вот фигурки на нас прямо полем идут торопливо.
«Это женщины!»
                           — «Что ты!»
                                                 — «Видишь — в платьях».
— «Ну да, это вижу, вот диво».
                                                 — «Трюк немецкой пехоты!»
— «Да, а где куровод?»
                                         Оглянулись мы все — немца нету,
метров двести
отбежал он от нас в направленье к кювету,
что уходит к поместью.
«Стой! Назад!»
                             Он застыл, повернулся и снова
к нам, назад, потихоньку.
«Дорогие!» —
                            услышал я русское слово
и увидел девчонку.
«Вы откуда? — спросил командир.—
                                                                  Вы откуда?»
Я стою озадачен.
А девчата на нас налетели, как светлое чудо,
со смехом и плачем.
Тут и немец в поклоне склонился, как будто из жести,
но глазами грозя им.
«Ну, чего испугались?
                                    Это Фриц, куровод из поместья».
— «Наш хозяин…»
— «Хозяин?!»
6
Немец в землю глаза устремил,
                                                        и сидит он, горюя.
«Этот немец ученый,
у него лист похвальный за кур,
культурный он куровод!» —
                                                говорю я.
Смех в глазах у девчонок.
«Это Лена умеет,
                              не его, не его эти куры,
всё чужими руками,
он ученый
                    на то, чтобы с палкой…
                                                              Культурный,
чтобы с палкой над нами!»
— «Вот как!
Грамоту дай, — говорит командир, — ты бездельник,
без обмана — ни шагу.
Ты людей прикарманил,
                                         не только что кур и индеек.
Отдавай-ка бумагу!»
— «Ты ворованный труд на выставку выставил даже?
Это, Фриц, не годится…»
— «Вот у Лены
                          отец был участником выставки,
                                                                                    пусть она скажет —
сам растил он пшеницу!»
— «Лена, знаете, мы ведь тоже участники сами,
вот спроси командира,
в павильоне садов можно видеть подбитого нами
„королевского тигра“!»
Я на Лену смотрю
                               и опять вспоминаю то утро,
и Орел, и тот случай,
и опять,
                как тогда,
                                    из-за той занавески как будто
слышу голос певучий.
«Как попала сюда?
                                  Где отец?
                                                      Как вы жили?
Расскажите нам, Лена…»
— «Жили?
Немцам всё про отца полицаи тогда доложили,
услужили мгновенно.
Вызывали его, приходили к нему —
                                                                не пошел бы,
отвечаем, что хворый.
Зиму всю пролежал так в раздумье тяжелом.
В марте —
                    кинулись сворой.
Обещали, грозили,
                                 а мы — притаились, не дышим.
„Что ж, берите, в плену я, —
вдруг сказал им отец.—
                                            Не могу не работать!“ — и вышел,
и провел посевную».
— «Значит, сдался старик!»
— «Я знакомым в глаза не глядела.
Отвернулись и люди.
А отец всё кричал:
                                  „Не могу,
                                                    не могу я без дела,
кто работу осудит!“
Запахал и засеял,
                                  с утра и до ночи работал,
нас гонял на участки,
полицаев и тех доводил до соленого пота.
Мать старела в несчастье.
Я смотреть не могу на людей,
                                                     стыд глаза застилает.
Показаться нельзя нам.
Мать к сестренке
                                   в другую деревню тогда увела я,
а сама — к партизанам.
А весна, как назло, в том году зеленела над миром,
буйно ринулись всходы.
В лес пришел к нам отец неожиданно
                                                                   и сказал командиру:
„Вот, на суд я, к народу“.
Только наш командир улыбался:
                                                         „Осудим под осень…“
Говорили ребята:
„Опыт, что ли, отец твой задумал с посевом и просит
поглядеть результаты“.
А посевы росли.
                              Крепли стебли.
И в пору налива
слух идет по району:
поднялась, поросла над землей небывалая нива —
в листьях вся и в бутонах.
Немцы силы сгоняли, людей и коней к косовице,
только стой, погоди-ка: в поле — ни колоска, ни овса, ни пшеницы —
молочай, повилика.
Всё трава застелила. Пропал урожай.
                                                                    Угрожая,
немцы бросились в села.
Первый раз,
                        не дождавшись совсем урожая,
был народ наш веселый.
А отец всё ходил по отряду, вздыхал виновато,
повторяя при этом:
„Я не мог без работы,
                                      посеял для них,
                                                                 но земля-то
не родит дармоедам!..“»
— «Слышишь, немец, земля не родит дармоедам! —
                                                                                                кричу я. —
В отделенья и роты
в сорок первом не ты ли, добычу почуяв,
свел цыплят желторотых?
Не хотел ты работать,
                                       труд задумал отнять у народов,
где войной, где обманом.
Это из-за тебя хлеб не сеял три года
Тимофей Емельянов!..»
60
{"b":"175505","o":1}