ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

195.

Руль. 1921. № 334, 22 декабря. Автограф — в письме матери от 3 июня 1921 г. из Кембриджа: «Радость моя мамочка, посылаю тебе два стихотворенья, одно — переводное (ст-ние 196. — M. M.), другое — собственнолирное; я никогда так много не писал…» (Berg Collection).

196.

Автограф — в письме матери из Кембриджа от 3 июня 1921 г., см. примеч. 195. Перевод баллады английского поэта Джона Китса (1795–1821), написанной в 1819 г. по мотивам кельтских сказаний и средневековых романов Артуровского цикла.

La belle Dame sans Merci— прекрасная дама, не знающая жалости (фр.).

197.

Вкл. в: Стихи 1979, где датировано: 1917–1922. Автограф — в открытке матери из Кембриджа от 4 июня 1921 г., на обороте — ст-ние 198 (Berg Collection).

198.

Вкл. в: Стихи 1979, где датировано: 1917–1922. Автограф — см. прим. 197.

199.

Жар-Птица. 1921. № 4–5. — Стихи 1979, где датировано: 7 июня 1921 г. Автограф — в письме матери из Кембриджа от 7 июня 1921 г.: «…нового нет ничего — кроме разве стишка, который я посылаю тебе: он удался». (Berg Collection, см. также: Казнина О. А. Русские в Англии. М.: Наследие, 1997. С. 289).

200.

Руль. 1921. № 211, 29 июля.

201.

Горний путь, без посвящ. — Стихи 1979. Мать поэта — Елена Ивановна Набокова, урожд. Рукавишникова (1876–1939).

202.

Современные записки. 1921. Кн. VII.

«Возвращение Чорба. Рассказы и стихи»

*

В. Сирин. Возвращение Чорба: Рассказы и стихи. Берлин: Слово, 1930 (вышел в декабре 1929 г.). В сборник входят 24 ст-ния и 15 рассказов, в репринт издательства «Ардис» (1970) под тем же названием ст-ния не включены. 23 ст-ния из этого сборника включены в Стихи 1979. Рецензенты сборника в основном обратили внимание на рассказы, ограничиваясь в отношении стихов одной-двумя общими фразами — положительными («Стихи Сирина хороши не только своеобразной и вместе с тем необыкновенно ясной и прозрачной формой <…> каждое из его стихотворений по мысли и по сюжету вполне законченное произведение, полное содержания» (Савельев С. <Савелий Шерман>. В. Сирин. Возвращение Чорба // Руль. 1929. 31 декабря)) или отрицательными («Стихи Сирина менее интересны и своеобразны, чем его проза» (Цетлин М. В. Сирин. Возвращение Чорба // Современные записки. 1929. Кн. XXXVII. С. 538)). Герман Хохлов тонко сопоставил стихи Сирина и его прозу:

Сирин — писатель профессионал, для которого мир дороже в своих отвержениях, чем в самом себе. Сирин влюблен в тему, а не в действительность, и его оптимизм рожден отчетливостью его физических восприятий. Сирин всегда говорит о печальном и страшном, но радость творческого воссоздания мира покрывает его реальную печаль. «Возвращение Чорба» — книга литературных экспериментов, книга неразвернутых сюжетов, книга необобщенных наблюдений над разорванной и лоскутной жизнью. И эта творческая радость, эти удачи отдельных заданий, художественная значительность словесных достижений делают книгу интересной, своеобразной и заметной. Стихи Сирина отличаются такой же точностью, тщательностью и заостренностью языка, как и проза. Но то, что делает ткань прозаических произведений крепкой и прочной, вносит в условный материал поэзии излишнюю прямолинейность и сухость. Стихи Сирина, при всей своей образности и технической отделанности, производят впечатление подкованной рифмами ритмической прозы. В них много рассудочности, добрососвестности, отчетливости и очень мало настоящей поэтической полнозвучности.

(Г<ерман> Х<охлов>. В. Сирин. Возвращение Чорба // Воля России (Прага).1930. № 2. С. 190–191).

С. Нальянч в довольно сумбурной и неточной рецензии утверждал, что Сирину лучше удаются малые формы — лирические стихотворения и рассказы, чем «большие полотна» — поэмы и романы, и что «и стихотворная, и повествовательная области одинаково свойственны дарованию нашего писателя» (Нальянч С. В. Сирин. Возвращение Чорба // За свободу! (Варшава). 1930. № 209, 4 августа). Г. Струве в хвалебной рецензии выделил ст-ния «Солнце», «Расстрел», «Снимок», «Сновидение», «Крушение», «Гость» и «Комната»:

Вот уж кому не до скуки! Для Сирина жизнь — «сновиденье, единый раз дарованное нам», на которое пенять, которое бранить могут только «выспренние глупцы». Зрячесть и зоркость — вот предпосылки сиринского поэтического мироотношения. <…> Поэт, прежде всего, видит мир и видение свое воплощает в неповторимых вещественных, полновесных образах. <…> Поражает необыкновенное разнообразие творческого облика Сирина, необыкновенная уверенность, легкая и смелая свобода, с которой он подходит к любой теме и заставляет слушаться себя любой материал. Это то же свойство, которое отличает его как прозаика и безошибочно обличает в нем большого писателя.

(Струве Г. Заметки о стихах. Парижские «Молодые поэты». — Евгений Шах. — Ал. Холчев. — В. Сирин // Россия и славянство. 1930. № 68, 16 марта)

Позже он определил место сборника в поэтической эволюции Набокова:

В <…> тщательно отобранных стихотворениях, вошедших в «Возвращение Чорба» <…> срывов вкуса уже почти нет, стих стал строже и суше, появилась некоторая тематическая близость к Ходасевичу <…>, исчезли реминисценции из Блока, явно бывшие чисто внешними, подражательными, утратилось у читателя и впечатление родства с Фетом, которое давали более ранние стихи Набокова (сходство и тут было чисто внешнее, фетовской музыки в стихах Набокова не было, он был всегда поэтом пластического, а не песенного склада). <…> Стихи «Возвращения Чорба» в большинстве прекрасные образчики русского парнассизма; они прекрасно иллюстрируют одно из отличительных свойств Набокова как писателя, сказавшееся так ярко в его прозе: необыкновенную остроту видения мира в сочетании с умением найти зрительным впечатлениям максимально адекватное выражение в слове.

(Русская литература в изгнании. С. 170)

204.

Руль. 1928. № 2293, 14 июня — Р&Р — Стихи 1979.

205.

Руль. 1926. № 1676, 10 июня. — Р&Р. Автограф — в письме жене, В. Е. Набоковой, в Sanatorium St. Blaisen от 7 июня 1926 г. с подробным описанием процесса сочинения этого ст-ния:

…вчера около девяти я вышел пройтись, чувствуя во всем теле то грозовое напряженье, которое является предвестником стихов. Вернувшись в десять домой, я как бы уполз в себя, пошарил, помучился и вылез ни с чем. Я потужил, и вдруг промелькнул образ — комнатка в тулонской плохонькой гостинице, бархатно-черная глубина окна, открытого в ночь, и где-то далеко за темнотой — шипенье моря, словно кто-то медленно втягивает и выпускает воздух сквозь зубы. Одновременно я вспомнил дождь, что недавно вечером так хорошо шелестел во дворе, пока я тебе писал. Я почувствовал, что будут стихи о тихом шуме, — но тут у меня голова затуманилась усталостью, и чтобы заснуть я стал думать о теннисе, представлять себе, что играю. Погодя, я опять зажег свет, прошлепал в клозетик. Там вода долго хлюпает и свиристит после того, как потянешь. И вот, вернувшись в постель, под этот тихий шум в трубе — сопровождаемый воспоминаньем — ощущеньем черного окна в Тулоне и недавнего дождя, я сочинил две строфы в прилагаемом стихотворении, — вторую и третью: — первая из них выкарабкалась почти сразу, целиком, — вторую я теребил дольше, несколько раз оставляя ее, чтобы подравнять уголки или подумать об еще неизвестных, но ощутимых остальных строфах. Сочинив эти вторую и третью, я успокоился и заснул — а утром, когда проснулся, почувствовал, что доволен ими, — и сразу принялся сочинять дальше. Когда в половину первого я направился к Каплан (мадам) на урок, то четвертая, шестая и отчасти седьмая были готовы, — и в этом месте я ощутил то удивительное, необъяснимое, что, может быть, приятнее всего во время творчества, а именно — точную меру стихотворения, сколько в нем будет всего строф; я знал теперь — хотя может быть, за мгновенье до того не знал, — что этих строф будет восемь и что в последней будет другое расположение рифм. Я сочинял на улице и потом за обедом <…> и после обеда, до того, как поехал к Заку (Александр Зак, ученик Набокова. — M. М.) (в три часа). Шел дождь <…> и в трамвае сочинил стихотворенье до конца в такой последовательности: восьмая, пятая, первая. Первую я докончил в ту минуту, как открывал калитку. С Шурой играл в мяч, потом читали Уэлльза под страшные раскаты грома: чудная разразилась гроза — словно в согласии с моим освобожденьем, — ибо потом, возвращаясь домой, глядя на сияющие лужи, покупая «Звено» и «Observer» на вокзале Шарлотенбурга, я чувствовал роскошную легкость…

(Berg Collection)
139
{"b":"175508","o":1}