ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

222. «Слоняюсь переулками без цели…»{*}

Слоняюсь переулками без цели,
прислушиваюсь к древним временам:
при Цезаре цикады те же пели
и то же солнце стлалось по стенам.
Поет платан, и ствол в пятнистом блеске;
поет лавчонка; можно отстранить
легко звенящий бисер занавески:
поет портной, вытягивая нить.
И женщина у круглого фонтана
поет, полощет синее белье,
и пятнами ложится тень платана
на камни, на корзину, на нее.
Как хорошо в звенящем мире этом,
скользя плечом вдоль меловых оград,
быть русским заблудившимся поэтом
средь лепета латинского цикад!
19 августа 1923; Солье-Пон

223. СНЫ{*}

Странствуя, ночуя у чужих,
я гляжу на спутников моих,
    я ловлю их говор тусклый.
Роковых я требую примет:
кто увидит родину, кто нет,
    кто уснет в земле нерусской?
Если б знать. Ведь странникам даны
только сны о родине, а сны
    ничего не переменят.
Что таить — случается и мне
видеть сны счастливые: во сне
    я со станции в именье
еду, не могу сидеть, стою
в тарантасе тряском, узнаю
    все толчки весенних рытвин,
еду, с непокрытой головой,
белый, что платок твой, и с душой,
    слишком полной для молитвы.
Господи, я требую примет:
кто увидит родину, кто нет,
    кто уснет в земле нерусской.
Если б знать. За годом валит год,
даже тем, кто верует и ждет,
    даже мне бывает грустно.
Только сон утешит иногда.
Не на области и города,
    не на волости и села,
вся Россия делится на сны,
что несметным странникам даны
    на чужбине, ночью долгой.
22 июля 1926

224. КОМНАТА{*}

Вот комната. Еще полуживая,
но оживет до завтрашнего дня.
Зеркальный шкап глядит, не узнавая,
как ясное безумье, на меня.
В который раз выкладываю вещи,
знакомлюсь вновь с причудами ключей;
и медленно вся комната трепещет,
и медленно становится моей.
Совершено. Всё призвано к участью
в моем существованье, каждый звук:
скрип ящика, своею доброй пастью
пласты белья берущего из рук.
И рамы, запирающейся плохо,
стук по ночам — отмщенье за сквозняк;
возня мышей, их карликовый грохот,
и чей-то приближающийся шаг:
он никогда не подойдет вплотную;
как на воде за кругом круг, идет
и пропадает, и опять я чую,
как он вздохнул и двинулся вперед.
Включаю свет. Всё тихо. На перину
свет падает малиновым холмом.
Всё хорошо. И скоро я покину
вот эту комнату и этот дом.
Я много знал таких покорных комнат,
но пригляжусь, и грустно станет мне:
никто здесь не полюбит, не запомнит
старательных узоров на стене.
Сухую акварельную картину
и лампу в старом платьице сквозном
забуду сам, когда и я покину
вот эту комнату и этот дом.
В другой пойду: опять однообразность
обоев, то же кресло у окна…
Но грустно мне: чем незаметней разность,
тем, может быть, божественней она.
И может быть, когда похолодеем
и в голый рай из жизни перейдем,
забывчивость земную пожалеем,
не зная, чем обставить новый дом…
22 июня 1926

225. МАТЬ{*}

Смеркается. Казнен. С Голгофы отвалив,
спускается толпа, виясь между олив,
       подобно медленному змию;
и матери глядят, как под гору, в туман
увещевающий уводит Иоанн
       седую, страшную Марию.
Уложит спать ее и сам приляжет он
и будет до утра подслушивать сквозь сон
       ее рыданья и томленье.
Что, если у нее остался бы Христос,
и плотничал, и пел? Что, если этих слез
       не стоит наше искупленье?
Воскреснет Божий Сын, сияньем окружен;
у гроба, в третий день, виденье встретит жен,
       вотще купивших ароматы;
светящуюся плоть ощупает Фома;
от веянья чудес земля сойдет с ума,
       и будут многие распяты.
Мария, что тебе до бреда рыбарей!
Неосязаемо над горестью твоей
       дни проплывают, и ни в третий,
ни в сотый, никогда не вспрянет Он на зов,
твой смуглый первенец, лепивший воробьев
       на солнцепеке, в Назарете.
<19 апреля> 1925; Берлин
50
{"b":"175508","o":1}