ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

16 августа 1933

1933. № 233 (4258), 31 авг. С. 19.

В Собрании сочинений — под загл. “Стихи о Харбине” (I, 137–138).

ДЕД ПОНУЖАЙ

1919-20 — 1934-35

    Эшелоны, эшелоны… перегоны…
    Далеко по рельсам не уйти:
    Замерзали красные вагоны
    По всему сибирскому пути.
    В это время он и объявился,
    Тихо вышел из таежных недр.
    Перед ним, богатырем, склонился
    Даже гордый забайкальский кедр.
    Замелькал, как старичок прохожий,
    То в пути, то около огней.
    Не Мороз ли, дедка краснорожий,
    Зашагал у воткинских саней.
    То суров, то ласков, то безумен,
    Вместе с нами ходит на врага…
    Может быть, он колдовской игумен.
    Не напела ль дедушку тайга?
    Стар и сед, а силы на медведя, —
    Не уходят из железных рук!..
    То идет, то на лошадке едет,
    Пар клубится облаком вокруг.
    Выбьешься из силы — он уж рядом:
    Проскрипит пимами, подойдет,
    Поглядит шальным косматым взглядом
    И за шиворот тебя встряхнет.
    И растает в воздухе морозном,
    Только кедр качается, велик…
    Может быть, в бреду сыпнотифозном
    Нам тогда привиделся старик.
    А уж он перед другим отрядом,
    Где-нибудь далёко впереди…
    То обходит, то шагает рядом,
    Медный крест сияет на груди.
    Рукавицей бьет о рукавицу,
    Ох, бывал таежный человек!..
    Если вьюга хлесткая озлится, —
    Вынюхает, высмотрит ночлег!
    — Кто ты, дедка? Мы тебя не знаем,
    Ты мелькаешь всюду и везде…
    — “Прозываюсь, парень, Понужаем,
    Пособляю русскому в беде!
    С вами я связался не случайно, —
    Пособляю выбраться скорей”…
    И в глазах его сияла тайна
    Наших сказочных богатырей.
    Да, до сердца, сердце обнажая,
    Этот взор прожег каленый след,
    И о взоре деда Понужая
    Вспоминаем через столько лет.

* В эту ночь нацедимте в бокалы *

    В эту ночь нацедимте в бокалы
    Нашей горькой памяти вино:
    Слаще меда, крепче водки пьяной
    Опьянит соратников оно!
    Догоняют, настигают, наседают,
    Не дают нам отдыха враги,
    И метель серебряно-седая
    Засыпает нас среди тайги.
    Нам ночлег под кровом не обещан,
    У костров ложимся на тропе…
    Как прекрасно позабытый Ещин
    Эти ночи страшные воспел.
    Бороды в сосули превращались,
    В градуснике замерзала ртуть,
    Но, полузамерзшие, бросались
    На пересекающего путь!
    Брали села, станции набегом,
    Час в тепле, а через час — поход.
    “Жгучий спирт мы разводили снегом,
    Чтобы чокнуться под Новый год!”
    И опять винтовку заряжая,
    Шел солдат дорогой ледяной…
    Смертная истома Понужая,
    Старика с седою бородой.
    Эшелоны, эшелоны… перегоны,
    А возок таежный снаряжай!..
    Вымерли и вымерзли вагоны,
    Зашагал по чащам Понужай.

6 декабря 1934

1935. № 1 (4702), 1 янв. С. 6.

В Собр. соч. под загл. “Понужай” (I, 132–134). Ст-ние приурочено к годовщине Великого Сибирского Ледяного похода — отступления Восточного фронта армии адмирала Колчака на восток.

РАССКАЗЫ

Домик над бухтой

Эмигрантское

Из казармы, полуразрушенной снарядом с японского крейсера и покинутой солдатами народной армии, ушедшими в сопки и разбежавшимися, Петровский перетащил тяжелые железные кровати и стал устраиваться. Он выбрал для жилья маленький офицерский флигель, застеклил окна в двух комнатах и поправил плиту.

В первой, маленькой, поселился он сам, вторую же, побольше, отдал старой генеральше, жене своего комполка, которую он, вместе с ее десятилетней дочкой, в полуразбитой крушением санитарной теплушке, через тиф и большевиков, — дотащил до Владивостока.

Домик стоял на горе, под ним голубела бухта, а за ней и над нею, поднимался на сопках прекрасный большой город.

Дни были страшные и кровавые.

Огромные иностранные корабли чернели на бухте, как крокодилы в болоте, лениво дымили трубами, и на бортах их матросы говорили на всех языках, от японского и филиппинского до французского.

Генеральша нищенствовала, продавала вещи, которые сумела вывезти, и должала лавочникам-китайцам. Делать она ничего не умела и не хотела, и в комнате ее было не подметено, а от тазика, стоявшего под кроватью, дурно пахло.

Петровский ловил рыбу и кормил женщин.

Брала камбала, ленивая, как ладонь широкая, одноглазая, остро и неприятно пахнувшая. Ловилась и скумбрия, но лучше всего брала морская красноперка, похожая на нашу плотву.

Из красноперки делали котлеты.

Генеральша чистить рыбу не могла: нервы не выдерживали острого рыбьего запаху.

Она пила кофе из великолепного кофейника, единственной вещи, с которой она не могла расстаться. Пила раз семь в день, немилосердно разбавляя кофе водой, угощала Петровского и за жидким пойлом своим становилась разговорчивой, вспоминая Петроград и кутежи с шампанским.

Худенькая Верочка бегала к лавочнику-китайцу, выпрашивая в долг масло и керосин. Раз, придя в лавку, Петровский увидел, как китаец-приказчик мял девочку в углу лавки.

Матери об этом Петровский не сказал: ни к чему!..

Свистнул только:

— Девкой будет!

Вечерами садились на крылечко и смотрели на бухту, на огни города, на зеленые и красные сигнальные фонарики на бортах и мачтах крейсеров.

62
{"b":"175509","o":1}