ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Через полчаса — звонок шефа.

— Григорий Александрович, как с ЭП-2?

— Трудно с людьми. Не хватает…

— Вам трудно? Вы устали, Григорий Александрович?

Молчу. «Вы устали» — это страшно.

— Вы не умеете работать с народом. Перебросьте всех на ЭП-2. Почему вы с обеда отпустили Плешки— ну? Думающий конструктор. Вы мне её испортите. Вам дали Неменову, Дуликова. По журналу командировок посчитайте усидчивость по отделу и доложите на тех— совете.

Частые гудки.

Дали Неменову. Лучше бы её у меня взяли. И не заикнёшься. Тут же: «Умейте воспитывать».

Ну, положим, Эльвирку «застукали» в проходной. А Дуликов? Ведь только что…

Ничего не скажешь, служба… как это… Науходоносора у Главного на высоте.

— Евгений, — звоню Бернеру. — А ты уже доложил?

— О чём?

— Ну, об ЭП-2. О том, что героически отдаёшь Дуликова.

— Поди ты к чёрту!

— Не вешай трубку. Дай Дуликова. Василий Кондратьевич, кому говорили об ЭП?

— Никому. Постойте, курил с Прохоровым… — не может соврать Дуликов.

Да, не видать премии нашему Дурикову.

Прохоров.

Кроме выпуска стенгазеты, тот, кажется, ничего не делает. А премия у него всегда железная и почему-то по всем объектам.

Почему-то! Теперь ясно, почему.

Надо бы дать ему «Что кому снилось» для номера к Восьмому марта.

Затем коэффициент усидчивости шефу…

Невредно заготовить рапорт о переводе инженера Э. Н. Плешкиной из конструкторов третьей категории во вторую…

Затем дамы Бернера…

Итак, надо только то, что срочно и нужней.

Конечно же дамы Бернера; с Женькой необходимо рассчитаться в первую очередь.

Боже, ко мне с рулоном чертежей направляется — П-ов! До чего же занудливый тип. Сейчас заявит мне, именно заявит, а не скажет: «Григорий Александрович! Завтра «рыбаки» (заказчики из Рыбного института), а у нас конь не валялся».

— Николай Степанович! — останавливаю П-ова в шести шагах. — Если вы с «рыбаками» и конём, который у вас не валялся, — тогда завтра. Готовлю экспресс-справку для Главного. Меня здесь нет! — это я кричу уже всему отделу.

П-ов возвращается на своё рабочее место и прячет рулоны за кульман. Затем, разминая на ходу сигарету, направляется к двери.

«П-ов! А ведь вы у нас числитесь ведущим конструктором по «рыбным» делам! — хочется крикнуть ему вдогонку. — Почему, почему, чёрт возьми, вы не подскочили к моему столу красным от ярости, почему не стукнули кулаком по столу?! Ведь я обязан был, вы понимаете — обязан, и по положению, и по срочности дела выслушать вас и принять решение!..»

Однако незачем распалять себя. Надо собраться и выделить главное…

Да, дамы Бернера. Женька прав: при зачтении приказа с благодарностями будут обиженные. И недели на две скверный микроклимат в его отделе.

А полезно ли моральное поощрение?

Этот так называемый акт милосердия нуждающимся или вечный упрёк в несостоятельности всем остальным Скажу про себя: с торжественных вечеров, где я не упомянут в приказе, я ухожу совсем не с праздничным настроением.

«Будут обиженные». Ещё бы!

А если после приказа Главного зачесть шуточный?

Надо завтра посоветоваться с Бернером.

Тем временем дружно стучат ящики столов, двери шкафов. Инициативные сотрудницы толкутся на стартовой площадке у двери.

День-то кончился, а я так и не «прошёлся по доскам»!

На улице мокрый снег. Поднимаю воротник. Моей ещё нет на остановке.

Автобус, по-видимому, только что отошёл — у столба одна женщина. Женщина повёртывается ко мне лицом… Боже мой, Вера!

— Гриша, прости… Я ехала с тобой. Какой ты измученный, Гриша, тебе тяжело, я знаю. Я хочу тебе помочь! У тебя становление… Говорю не то… Опять о службе! Это ужасно! Знаю, знаю, ты её встречаешь здесь, на остановке… Едете вместе… с сумками… Гриша! Я здесь не первый раз… у этой мерзкой автопоилки, я… не могу иначе. Вон она идёт. Я ухожу. Как далёк сентябрь! Гриша, в сентябре?!

— В сентябре, в сентябре.

5

Еду в свой дом. Там крохотная привычная жизнь.

Своя табель о рангах: старший экономист (Зинаида), я, и. о. начальника отдела, бабушка-пенсионерка — все мы лишь подножие пирамиды, на вершине которой Лелька-первокурсница.

Семья…

Изменилась ли ячейка общества по сравнению с каменным веком?

Пожалуй, нет.

Те же проблемы.

Заботы о пище, о теле.

О благоустройстве гнезда.

О детях.

За окнами тьма. На лице Зинаиды усталость и архи— модная косметика. По-моему, она не нужна… на стадии всеобщего увядания.

Я впадаю в полудрёму…

Сегодняшний вечер будет таким.

Ужин.

Бабушка осведомляется о Дуликове, Прохорове, Бернере. Бабушка знает о них больше, чем наш отдел кадров.

Я рассказываю об Эльвирке Зинаиде:

— Надо же. Ты, между прочим, узнай, где она достала сапоги. А как эта… Вера? — и чуть заметно дрожит ложка в руке Зины.

— Не показывалась.

После ужина мы расходимся по разным углам.

Бабушка торопливо, как южный трамвай на спуске, звенит посудой у раковины. Она слушательница университета культуры в соседнем заводском клубе, а сегодня после лекции по истории кино будет показан «Коллежский регистратор» с незабываемым Москвиным. Наконец-то по законам бабушкиной памяти (бабушка выписывает журнал «Наука и жизнь») у неё срабатывают те участки головного мозга, которые ответственны за функцию торможения: пора приводить себя в порядок, — сигналит ей кора. Ведь на лекции будет Павел Тимофеевич, которому никак нельзя дать больше семидесяти…

Можно ослепнуть от хирургической белизны кафеля и солнцевидной лампы в ванной комнате. Там стирает бельё на купленной в кредит стиральной машине Зинаида.

Ночью, в постели, при жёлтом свете торшера с ней произойдёт чудо. «Иллюзионист» Толстой запросто перенесёт Зинаиду в семью действительного тайного советника Каренина. Сухарь чиновник будет плакать вместе со своим врагом Вронским и незримой Зинаидой у ложа умирающей Анны. А пока Зинаида томится только сладким нетерпением ночи.

Она настолько уходит в мир вымысла, что начинает выкручивать мою нейлоновую сорочку, позабыв о предостережениях японской фирмы.

Малоинтеллектуальная работа делает человека бездушным мечтателем.

Зинаида мечтает не о том, чтоб ей было хорошо, а о том, чтоб ей было как можно хуже.

Она — жертва XIX века. Чтоб претерпеть всю сладость мученичества, ей нужен злодей.

— Валяешься, а в доме нет зелёного горошка…

Это мне.

Пока машина крутит бельё, Зинаида сидит на табуретке и крутит свою ленту об Анне.

Сейчас в ней больше жалобной покорности, чем гнева.

… Звонок. Пришла Лелька.

Потом придёт бабушка.

Потом, в постели… — «читальня».

… Что-то бьётся, хочет освободиться, вылупиться, трясётся, гремит…

— Григорий! Ты будешь вставать? Или у тебя командировка?

— Что?… Какая к чёрту командировка!.. Го-осподи! Когда я высплюсь?

— Мог бы записаться в какой-нибудь ГИПРО или ЦКБ.

— Записаться… Кинь носки, А я и пошёл вчера. Кладу на зелёный стол журнал командировок по городу. Главный глянул на страницу назад. «Вы позавчера уже были в ГИПРОТРУБПРОМе. Как в вашем отделе с коэффициентом усидчивости?» Кобенится. Ведь и он и я знаем, что командировка липовая. Медлит. Наслаждается. Шарит ручку. Противно, когда так врут. Врут взаимно. «Ой, говорю, вспомнил. Сегодня ехать не могу». И вытащил у него из-под пера журнал. Ну что ж. Мне не будет забыт и этот микрокукиш.

6

Конец июля. Ливни сбили листву, и лето на скверах выглядит сентябрём.

«Сентябрь» у нас с Верой словно бы код военной операции.

Мы на время отчуждены, законспирированы, хотя сейчас идём с ней вместе по асфальтированному въезду во двор нового корпуса клиники.

Болен Пётр Савельевич, отчим Веры, бывший замдиректора нашего СКБ, ныне пенсионер.

3
{"b":"175545","o":1}