ЛитМир - Электронная Библиотека

Для меня это оказалось слишком, да и вам, нынешним, такого зрелища не вынести. К горлу подступил горячий комок, и я, зажав рот ладонью, устремилась прочь.

А когда, все еще сдерживая тошноту, снова пробилась вперед — Зейт и Герент уже орали друг на друга. В таком исступлении были они, что даже не обращали внимания: Ламот, страшный, мертвый, лежит прямо между ними, а они бранятся над его телом.

Герент утверждал: это химический ожог, а не след лазера. Он знает точно, он учился у Пращуров. А Зейт кричал, что Герент все выдумывает, что эти хитрости, которым его учило «старичье», лишь отговорки и что именно он, Герент, виновен в смерти Ламота.

Видно было: еще несколько секунд — и они сцепятся в драке. Однако вдруг паренек, который нашел мертвого Ламота, предложил отвести нас всех к тому самому месту: дорога, мол, не дальняя. И мы пошли. Я еще издали поняла, где именно погиб Ламот: там был участок иссохшей травы, потемневшей, обуглившейся. Сперва казалось даже, что в этой точке посреди степи отбушевал пожар. Герент еще на бегу предупредил меня, чтобы я, во имя Неба, не вздумала тут ничего трогать. Сам же склонился к траве, вытащил отвертку — он всегда носил в нагрудном кармане какие-нибудь инструменты — и осторожно провел ею по ссохшимся стеблям. Они мгновенно рассыпались в прах.

Было видно: откуда-то из курящейся дали через степь тянется желтоватая, прямая, как стрела, полоска увядшей травы, заканчиваясь прямо под нашими ногами нешироким кругом. Здесь, в этом круге, трава была уже не просто желтая и увядшая, а чернющая, растрепанная, словно нечесаные волосы. И земля тут тоже черная, с отливом в синеву. Герент осторожно разгреб верхний слой почвы. Чернота уходила в глубину по меньшей мере на палец. А почти точно в центре круга лежал нож Ламота.

И, скажу вам, вид этого ножа потряс меня едва ли не больше, чем вид самого мертвеца. Благородная сталь клинка вспузырилась раковинами, ближе к рукояти лезвие подернулось радужным налетом, а сама пластиковая рукоять оплыла, превратившись в бесформенный, уродливый нарост.

Будто из дальней дали услышала я голос Зейта:

— …Никаких сомнений… МедузаМедузы… Так Пращуры называли этих слизистых тварей в давние годы, да и мы их так называли, вплоть до дней моей молодости. Теперь же мы зовем их драконами.

Воздух в убежище стал жарким и душным. Тяжело пахло землей и свечным воском. На исцарапанной столешнице, на одежде, на руках и в волосах — повсюду оседала тонкая пыль. Хрустела на зубах.

Не было от нее спасу: пыль проникала через световую шахту. А снаружи все так же ревела буря.

— «Медуза» — это, думается мне, слишком благозвучно для черного имени, имени, накликавшего катастрофу. Трудно стало нам звать этих тварей столь незлобиво, когда мы, голодные, валялись на полу земляных убежищ, спасаясь от ядовитых, удушающих, выжигающих все вокруг испарений, насылаемых на нас этими склизкими тварями.

А они ведь, существа эти, еще и умеют убивать издали, разить внезапно, будто налетевший из вышины небесный хищник. Способны они молниеносно поглотить свою жертву, обволочь ее черной студенистой массой. Могут напасть на кого угодно, на все живое по своему выбору.

Так-то вот! Вы, нынешние, разве поймете, что нам довелось вынести?

…Вечером мы собрались в общинном доме. Свет горел ярко, однако тяжесть лежала у нас на душе, и не шло в горло ни ягодное вино, ни сидр, а пили мы только несладкий чай. Потом встал Зейт на лавку и, словно бы обращаясь к своему мертвому брату, принялся выкрикивать или, переходя на полушепот, выцеживать сквозь зубы такие слова, которых мы от него, простого пастуха и объездчика коней, никак не ждали.

Десятилетиями медузы сторонились людей, таясь и скрываясь, прячась и рассеиваясь. Можно было, правда, столкнуться с медузой во время природного бедствия, когда буря валила плодовые деревья, когда солнце сжигало поля, когда питомники превращались в пустыню. Мерзкие они твари, медузы. Однако теперь, без никаких бедствий, посреди ясного дня, медуза напала на человека! Убила! Грань перейдена, чаша терпения переполнена, никогда мы не будем жить в безопасности, если не уничтожим этих гадов, не выжжем их гнезда в дальних горах— Завтра в рассветные сумерки, подвесив к луке седла лазер, поскачу я туда. Кто из вас последует со мной? Кто поможет мне защитить наши жизни и наше достояние, показать медузам, кто хозяин Планеты?

Так сказал Зейт. И поднялись десятки рук, и Зейт считал, и радость заплясала в его глазах, когда он закончил подсчет. Не только мужчины вызвались ему на подмогу, но и кое-кто из женщин, однако он умышленно не заметил их. В том числе и меня.

А из мужчин руку не поднял один лишь Герент. Выждал, пока наступит тишина, потом заговорил по-своему, тихо, раздумчиво и даже почти робко. Он разделяет печаль Зейта, разделяет и его гнев — но не его необдуманную жажду мести! Неужто позабыл Зейт, что за горами громоздятся вечные льды материковых глетчеров? Что по долинам спускается пронизывающий морозный воздух, способный выжечь легкие и коню, и всаднику? Что ни конь, ни всадник не защищены от ядовитых испарений, которые исторгает даже сраженная медуза? Что лазер при седле все-таки не делает человека неуязвимым и непобедимым?

Передо мной стоял стакан чаю, и пока Герент, навеки позоря себя, произносил все это, я сидела, уставившись в темную жидкость, и только вздрагивала порой. Трус! Трус! Вслух этого никто не произнес, но в воздухе, казалось, повисло всеобщее презрение.

— Есть лишь один перспективный путь, — продолжал Герент, —

такой, что пригодится не только сейчас, но и на будущее. Вы все знаете, о чем я говорю, даже если не хотите признаться. А нужно нам призвать на помощь Пращуров. Их энергетических мощностей хватит, чтобы прямо из космоса выжечь разом всех медуз — даже в самом дальнем из их логовищСекунду-другую стояла тишина, потом началась полная неразбериха: одобрительные выкрики, возмущение, упреки, поддержка…

Зейт снова взобрался на скамью и попытался привлечь к себе общее внимание. Герент похлопал меня по руке, успокаивая. Когда шум немного стих и Зейт был готов заговорить, Герент, опережая его, сказал:

— Ладно, не надрывайся. Мне уже все ясно…

И мы с ним вышли за дверь, и ночная прохлада нежно огладила мой разгоряченный лоб, но лишь на улице Герент дал волю своему презрению:

— Этот дурень готов лезть с кулаками на законы природыО том, что и я, вслед за Зейтом, была на это готова, он предпочел не упомянуть.

— Рази дракона! — кричали мальчишки, игравшие внутри убежища. А девочки вздрагивали при каждом шорохе и теснее жались к матерям, но те успокаивали трусих, напоминая об отважных отцах, стерегущих их покой.

Двое особенно расхрабрившихся карапузов дразнили собаку. Она вызова не принимала, однако все же иной раз порыкивала на них. Гдето в уголке тихо переговаривались женщины.

Теперь в убежище стало уже совсем душно. А снаружи завывала нескончаемая буря.

— Ночь была на исходе, странная ночь, когда земля вздрагивала, когда кони беспокойно били копытами и низкие тучи медленно надвигались с гор.

А затем послышался приближающийся шум мотора, и луч фары вырезал из тьмы заборы и палисадники, домики и деревья. Экипаж Пращуров. Никогда прежде не навещали они нас ночью. Да и средь бела дня их машина появлялась на деревенской площади нечасто: я могла бы счесть эти случаи по пальцам.

Шумная повозка остановилась перед нашим общинным домом. Я очень удивилась. В ней сидела женщина: дряхлая, тощая старуха с длинной гривой истончившихся волос, белых как снег… Она помедлила, а затем все же сдвинула с лица дыхательную маску. Я увидела острые черты ее лица, безгубый рот.

Пращурам, изволите ли знать, не нравился наш воздух, очень уж был он для них груб и несвеж. Они так заботились о своем здоровьеОни подключались к аппаратам, фильтрующим их кровь, а свою пресную пищу вкушали лишь в точно отмеренных дозах. Они боялись споткнуться и переутомиться, а вместо этого занимались всякой хитроумной гимнастикой — не то что я, ленивая, толстая. Неудивительно, что они дотягивали до настоящей, глубокой старости, что они переживали своих детей, а то и внуков, и верили — вместе с ними умрет весь мир.

40
{"b":"175570","o":1}