ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Вот как, — неловко сказал он, — значит, вечером...

Рытвины и трещины в почве сменились плотным жестким грунтом, и он вдруг понял, что они идут по старой, убитой, припорошенной пылью дороге. И это в пустынной местности, где до ближайшего города несколько дней нужно трястись на грузовике?

— Откуда дорога, Уля?

Девочка рассеянно отозвалась:

— Когда-то давно. Большой человек. Много людей. Очень давно.

Он знал: везде, от гор до соленого внутреннего моря, ходили рассказы о воинах Чингисхана, точно могучий поток переваливших через здешние холмы и пустыни. Местные жители уверяли, что странные пирамидальные насыпи камней, возвышающиеся тут и там, поставили по велению грозного хана его воины, каждый всадник положил по камню, а в результате — огромные насыпи по всей выжженной степи. Но не по дороге же они скакали на своих мохноногих лошадках?

Местность вокруг мало-помалу начала оживать: пролетели с гортанными криками белобрюхие рябки, с неба доносились песни жаворонков, а высоко над ними парил черный крест ястреба. Он машинально было потянулся к ружейному ремню, но Уля быстро положила ему на локоть маленькую смуглую руку.

— Нельзя, — сердито сказала она, блестя зубами, — нельзя. Зачем?

И правда, зачем? Он вдруг подумал, что и не заметил, как его страстный интерес ко всему живому превратился в механическую тягу к убийству. Но когда-то же это произошло.

До сих пор он отговаривался тем, что его профессия важна для науки. Что тихони студенты, громогласные шумные аспирантки с папиросой в желтых, с обкусанными ногтями на пальцах, старенькие профессора (очки в тонкой золоченой оправе, козлиная бородка, бледные руки в старческих пятнах — когда эти люди последний раз были в поле?) будут изучать привезенные им из дальних странствий бесценные экспонаты, наверняка узнают что-то новое, важное и интересное. Что? Что вообще можно узнать, рассматривая шкурку мертвой птицы, мертвого зверя — пускай и обработанную по всем правилам таксидермического искусства? Определить их принадлежность к редкому и исчезающему виду? Ну ладно, определили. Дальше-то что?

— Извини, Уля, это я так, по привычке.

— Ты тоже будешь большой человек, — непоследовательно сказала Уля, — тебе не надо будет убивать. Покажешь пальцем — и все.

— И все... Ясно. Долго еще идти?

— Нет.

На рыжем иссохшем грунте наконец-то появились тени. Свет, отбрасываемый в небо далеким солончаком, сделался алым — в потемневшем глубоком синем небе плавало огненное пятно. Уля начала беспокоиться, она вздрагивала и быстро, торопливо оглядывала окрестности, точно вот-вот готовая вспорхнуть птичка.

— Ты чего? — на всякий случай спросил он.

Она приложила тонкий смуглый с беловатым полумесяцем ноготка палец к губам, прислушалась, покачала головой. Он на всякий случай тоже осмотрелся — девчонка обладала удивительным свойством, ее страх перекидывался на нормальных людей с той невероятной скоростью, с какой лесной пожар охватывает еще крепкие зеленые деревья.

Только теперь стало ясно: то, что он поначалу принял за холмы, оказалось занесенными песком и щебнем куполообразными древними постройками. Стены из растрескавшейся глины, кое-где грозившие вот-вот обрушиться.

На подобные оставленные поселения в этом краю он уже наталкивался — и не однажды. Все дело в воде. Уходит вода, уходят люди.

— Тут есть вода, — сказала Уля, словно угадав его мысли. — Совсем мало. Но есть.

— Хорошо, — сказал он, пожав плечами.

Похоже, им придется заночевать здесь. На деле ночь в таких развалинах опаснее, чем под открытым небом. Оставленные людьми жилища занимают не только филины и домовые сычики, степные кошки и лисы, но и ядовитые змеи и скорпионы.

Солнце опустилось еще ниже, в неподвижном воздухе висела красновато-золотистая пыль, все вокруг, казалось, было присыпано этой пылью, бархатно-переливчатой, точно пыльца на крыльях бабочки. Бурая растрескавшаяся земля тоже оказалась теперь где багряно-золотой, где лиловой, и среди этих быстро движущихся теней ему вдруг почудилось какое-то шевеление за камнем, влажный красноватый отблеск, словно бы там, припав к земле, прятался кто-то облитый сгустившейся на жаре бычьей кровью.

Он застыл, положив руку на ружейный ремень, но вокруг было тихо, только зудели вдалеке, на грани слышимости, невесть откуда взявшиеся зеленые мясные мухи.

— Я говорила, надо было убить его, — прошептала Уля.

Он досадливо дернул головой.

Галлюцинация. Голову напекло.

Но ведь не может быть у двух человек одинаковая галлюцинация. Или может?

Не галлюцинация — иллюзия. Воздушные зеркала, выпуклые и вогнутые воздушные линзы, любой предмет кажется то больше, то меньше, чем он есть на самом деле; а там, за обломком скалы, просто прячется раненая лиса, их здесь полно. Отсюда и мухи.

— Сейчас светло, — Уля по-прежнему говорила шепотом, — надо успеть. Когда станет темно, будет совсем плохо..

Он хмыкнул. Ночь в пустыне наступает стремительно.

— Смотри! Смотри!

Она схватила его за руку. Пальцы у нее были цепкие и горячие.

Сначала он не понял — птицы и птицы. Потом спохватился: пара уток летела над глинистыми холмами, порой почти касаясь земли. Утки действительно были красными — ярко-алыми, с пурпурным и золотистым отливом, лишь миг спустя он понял, что всему виной яростный закат, окрасивший их оперение в тона, скорее, присущие радостным птицам райских островов.

— За ними, — Уля подпрыгивала от нетерпения, продолжая тянуть его за руку.

Утки, пролетев еще немного, уселись на купол полуразрушенного древнего строения. Они все еще казались красными, но уже цвета дотлевающих угольев. Самые обычные птицы. В отличие от него самого, они были частью окружающего ландшафта. Они были дома.

— Туда, — торопила Уля.

Он вырвал руку. На запястье остались красные следы от ее маленьких пальцев.

— Уля, — сказал он, — я передумал.

— Ты что? — ее узкие глаза отразили уходящий огонь заката. — Дурак? Нельзя «передумал». Надо скорей!

— Зачем? — спросил он.

— Гнездо. Они покажут гнездо!

Он покачал головой и понял, что звук, все время тревожащий его, умолк. Мухи прекратили жужжать и пропали — близилась ночь.

— Уля, — сказал он шепотом, потому что в небе стали медленно зажигаться зеленые звезды и мир вокруг настоятельно требовал молчания и тихой нежности. — Уля, зачем все это? Я больше не хочу ловить животных. Не хочу их убивать. Даже эти зоопарки, эти вольеры... Да, я знаю, ходить вот так, с ружьем и силками — это побег, единственный способ побега в наше время, другого способа нет, в городе сейчас гораздо легче пропасть, чем в горах, смешно, да? По городу ночью ездят черные машины, бесшумные машины, и люди, перетянутые в рюмочку скрипучими ремнями, люди с кожаными портупеями входят в подъезды чужих домов и уходят с добычей. И пока ты там, это может случиться с тобой в любую минуту. Как это случилось с моим профессором. С отцовским сослуживцем. С моим соседом-командармом... Но разве я не стал таким же воронком в ночи — для малых сих? Клетка в зоопарке, из которой выход — только в мусорную печь... десять лет без права переписки... какая разница? У них маленькая жизнь, полная опасностей, — лиса там, сова в ночи, я не знаю... ну, а я — как бы сверх того. Как бы лишнее зло, карающий огонь, судьба, мельница смерти, разлука с близкими, с домом... Зачем мне это? Я устал, Уля. Каждый раз, когда я возвращаюсь в город... моя жизнь прекращается. Я не живу, я просто считаю дни до новой экспедиции. До нового поля. Но ведь есть другие способы выжить. Ведь можно просто поселиться в заповеднике, на кордоне... никуда не уезжать, смотреть, как природа меняет наряды, как...

Ему ни с того ни сего вспомнился веселый бешеный взгляд Михаила Рычкова, и он осекся.

— Или уехать в маленький город, — сказал он безнадежно, — совсем маленький. Учить детей. Ходить с ними в походы по родному краю...

Уля вдруг толкнула его кулачком в грудь так злобно и яростно, что он не удержался, пошатнулся и с размаху сел на сухую землю.

26
{"b":"175595","o":1}