ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Мама, которая готовит тесто для вафель, вмешивается:

— Не ори и иди отряхнись где-нибудь в другом месте. Твоя сестра в большой комнате — не на краю света!

— Мама, послушай! Если я таскаю эти чертовы пакеты на чердак, она запросто могла бы принести мне их хотя бы сюда, к лестнице!

— Ритон, говорю тебе, не маши руками над моим тестом! Если в вафлях запечется паук, папа устроит нам веселенькую жизнь!

Подходит Элоиза с альбомом:

— Ритон, прекрати надоедать маме!

Элоиза бледна как смерть, она прижимает альбом к груди, а в глазах такая боль, что эти двое хором восклицают:

— Да что случилось?

Через пять минут мама, причитая, хлопочет вокруг Элоизы. Ее усаживают, суют в рот кусочек сахара с мятной настойкой, потом уводят в столовую. Там опять заставляют сесть на стул, и мама снова причитает:

— Да что с тобой такое, детка, что такое, что такое, малышка моя?

Элоиза, которая давно переросла ее на полголовы, позволяет себя баюкать. Ритон вьется вокруг волчком:

— Лоиз, Лоиз, не дури!

В альбоме, открытом на столе, куча фотографий, которых Элоиза никогда не видела. Черно-белое детство, которое не будит в ней никаких особенных воспоминаний. Тут целые годы ее жизни — с платьицами, пальтишками, беретками; тут дома, пейзажи, какие-то другие дети… А вот мама в кокетливой шляпке, из-под которой выбиваются завитки волос, в безрукавке, которая ее полнит… Рядом папа — тощий, прямо драный кот, вылитый сегодняшний Ритон… И — посмотрите! — Камилла, вся в белом и с улыбкой на губах! Невероятно!!!

Растроганная мама объясняет:

— Мы снимались в Сен-Жан-де-Люс, я была на четвертом месяце, но ты уже выпирала отовсюду! Наверное, потому он и поместил этот снимок в твой альбом. А здесь — вот, вот! — тебе три с половиной года. Ты тогда пошла в школу. Ой, а эту я и сама не помнила! Сенбернар тети Альбертины скинул тебя в канаву — только для того, чтобы потом вылизать всю, а ты этого терпеть не могла!

Элоиза качала головой — ничего, ничего не приходило к ней из той, другой вселенной. На одном снимке она с волосами, запрятанными под сетку, потому что ветер с моря, крушит замок из песка, на другом — в соломенной шляпе, украшенной бархатным бантом, — смотрит прямо в объектив без тени улыбки на лице, а пальцы запутались в шнурке, должно быть, играла в веревочку… А тут, на этой маленькой квадратной фотографии, она надулась, опустила голову, сердито глядит исподлобья на сидящую в кресле куклу, — надо сказать, физиономия у куклы и впрямь противная. Ага, вот эта же тряпичная «подруга детства» уткнулась носом в стену, а Элоиза жеманно склонилась над розой, отставив мизинчик… Она в белом платье с голубой вышивкой: «Я ведь долго не могла с ним расстаться, да? Бог знает сколько времени!» — Элоиза вдруг вспомнила, как ни за что не хотела снимать это платье, оно было самым ее любимым. А сколько в ее теперешней жизни есть таких белых платьев с голубой вышивкой? Кто сказал, что все уже свершается к четырем годам, а потом только учишься, как переделывать… Ах, почтовая открытка, подписанная!.. Форж-лез-О. Папа, мама и она на каменной лестнице, гуськом, друг за дружкой… Ритона тут нет, значит, ей еще не исполнилось пять. Папа смеется, мама моргает, у нее, как всегда, ресницы застряли в вуалетке, а Элоиза, выпятив животик, болтает руками и показывает все свои молочные зубы. Кудрявые волосы до того непослушны, что синяя шапочка торчит на макушке, непонятно как там удерживаясь. А поверх воротника пальто — две белые зверюшки нос к носу…

— Ты так их любила, что даже спала с ними, — шепчет мама. — Тебе тогда рассказали сказку про козочку и кошечку, и ты называла этот шарфик «Белянка и Киска». И как только ни обзывала нас, если мы хотели снять его с тебя. Носила в жару, в августе, вся потом обливалась, но не снимала. — Мама смеется: — У этих горностаек вместо глаз были черные бусинки, которые постоянно приходилось пришивать снова, потому что ты все время их сосала и перекусывала нитку.

— А где это мы?

— У кузена Робера. — Мама немножко помолчала с мечтательным видом. — Он хотел на мне жениться, когда я еще не познакомилась с вашим отцом. Хотел увезти меня с собой в Африку. И когда вернулся из Габона, то купил этот здоровенный домище — десять комнат для него одного — поблизости от Форж-лез-О. Он нанял домоправительницу, мадемуазель Люс, и столько тогда сплетен было, потому что она оказалась молодой и красивой! Впрочем, он в конце концов узаконил свои отношения с ней — как раз перед тем, как заболеть. Дом был красивый, с угловой башней и с парком вокруг. Но парк такой хаотичный, хотя Робер ужасно его любил и называл своим экваториальным лесом… — Мама опять засмеялась: — Робер был ужасный оригинал, умный, но ни в чем не знал меры… — Она искоса взглянула на Элоизу: — Он просто пугал меня, представляешь, говорил, что, если я его разлюблю, он меня убьет в тот же день.

— Ну и что? — Ритон, руки в боки, оглушительно чихнул, потом пожал плечами. — Ну и что? Ты его разлюбила и до сих пор жива, таковы уж мужчины, мамочка! Но овчинка стоила выделки: надо было тебе все-таки съездить в Африку, интересно же!

Вы только послушайте этого философа! Пятнадцать лет, ни одного зуба мудрости, и точно без царя в голове! Элоиза оборвала брата:

— Помолчи и отправляйся умываться, держу пари, ты перевернул мешок с углем!

Она захлопнула альбом, положила на сервировочный столик:

— После обеда еще посмотрим его, мам? Только чтобы ты рассказывала, когда я не помню, что там на снимке. А почему Дедуля ни разу не показал мне эти фотографии, ни-ког-да, ты как считаешь?

Мама молча улыбнулась. Она понимает, есть такие воспоминания, которыми не хочется ни с кем делиться, да и вообще они только тебе и говорят о чем-то, и так мало, и так плохо… Например, Полина. У Дедули с Камиллой она совсем разная была в памяти. А может быть, всегда так, даже и в том, что строишь вместе? Маме не хотелось додумывать до конца: она смотрела на мужа, который не слушал, о чем они говорят. Где он сейчас, с кем?..

В течение всего обеда Элоиза пыталась «сцепить вагончики по порядку», как сказал бы Дедуля. Временами она чувствовала, как в ее голове всплывают какие-то картинки, какие-то образы, то смутные, то внезапно — словно при вспышке молнии — высвечивающиеся кусками: парк… парк, да, парк с каменными вазами, а в них — розовые пеларгонии… И клетка. Большая клетка.

— Мам, а у кузена Робера была большая клетка?

Мама поперхнулась, закашлялась, побледнела, потом покраснела:

— Значит, ты вспомнила?

— Какие-то отдельные вещи, какие-то детали. У меня было синее пальтишко с черным воротничком?

— Синее узорчатое, а воротник бархатный. Ты еще носила лакированные туфельки и белые носочки.

— …и они всегда сползали на щиколотки, да?

Все засмеялись. Папа спустился с облака:

— Это вы о чем?

— О Робере, — сказала мама. — О клетке в его парке.

Родители посмотрели друг на друга. Папа удовлетворенно улыбнулся:

— Он умер, этот Робер.

Конечно, он умер, Робер, но ведь фотографии не умирают, они лишь выцветают. Родители все еще глядели друг на друга. Папа не ревнует — то ли уже не ревнует, то ли никогда не был ревнив. Ревность — недостаток, который всех только утомляет, включая самого ревнующего. Долой ревность! Сиеста куда лучше. Папа предпочитает отдохнуть.

Элоиза копалась в памяти, рылась в ней, она закрыла глаза, чтобы лучше видеть свое забытое прошлое. Сидя на земле, она что-то ест… Банан! Да, банан, как раз с того самого дня она и полюбила бананы.

— Отлично, что-то я припоминаю, — говорит она вслух, но терпежу не хватает, — давай, давай, мам!

А теперь, уже в постели, она обдумывала рассказы матери. Они ездили в гости к кузену, в его замок — так называли дом крестьяне, которые жили рядом, это она и сама помнила. Но сейчас ей никак не удавалось связать образ того кузена Робера, усохшего от страсти влюбленного с разбойными глазами, который, как говорила мама, был готов ее убить, со спокойным коротышкой-толстячком, «дядей Бобом» — так она его называла, дарившим ей при каждой встрече в замке каких-нибудь привезенных им из Африки деревянных зверюшек. «Пока нельзя дарить драгоценности…» — приговаривал он при этом. Но — умер еще до того, как смог ей их подарить, завещав огромный, весивший, наверное, целую тонну серебряный браслет, какие, может быть, надевали на рабынь, и еще — колоссальный бриллиант, такой величины, что ему только и нашлось место, что в банковском сейфе. «А зачем нужны вещи, если ими нельзя пользоваться?» — смутно мелькнуло у Элоизы в голове. Ну, лежит этот бриллиант запертым Бог знает сколько лет… Сколько же?.. И сколько он пролежал так еще до того, как Элен отказала Роберу, или его только потом туда уложили? Элоиза не любила дорогих украшений, впрочем, не любила она и финтифлюшек или безделок, как называл бижутерию Дедуля. Хотя он-то сам иногда, не глядя на внучку, вдруг предлагал: «Сегодня воскресенье. Что, если тебе по этому случаю малость принарядиться?» Ах, как она его любила — даже вот в этой его противоречивости…

29
{"b":"175640","o":1}