ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Но ты же не выбирала Ритона!

Девочка опустила голову. И, глядя в пол, прошептала:

— Бабулю я тоже не выбирала и предпочла бы другую, посимпатичнее.

А Дедуля, нежно погладив растрепанные кудряшки, ответил:

— Знаешь, я-то Бабулю выбрал сам, ну, и посмотри, к чему это привело, разве так лучше?

Они взглянули друг на друга. В глазах Элоизы дед прочитал трудную мысль: неужели можно настолько измениться? Но, может быть, он ошибается, может быть, он на самом деле не увидел ничего такого во взгляде своей внучки…

Он надеется умереть, так и не узнав этого. Оставит ли его когда-нибудь Элоиза или будет с ним до последнего дня? Нежная, ласковая, терпеливая… У стариков, как и у младенцев, нет скорлупы, которая защитила бы их от смерти. Но он пока не скажет ей этого, слишком еще мала. А когда повзрослеет, то, наверное, забудет о скорлупе.

3

Элоиза и фурункул

Вот уже несколько дней папа какой-то весь перекошенный. Элоиза никак не поймет, почему он переваливается с ноги на ногу, как утка, сидит на половине попы, да еще при этом ерзает в кресле, строя жуткие гримасы, и все время клонится вправо.

Хуже того: он то и дело запирается с мамой в спальне, и тогда не она поскуливает там вроде щенка, как обычно бывает, когда они запираются, а вовсе даже он — и не как щенок, а будто огромный пес — лает просто: «Ты мне делаешь бо-ольно!» Мама, похоже, злится и начинает вопить в ответ: «Но я же должна-а!» В общем, они, кажется, нашли какой-то новый способ развлекаться, думает Элоиза, вот только мне больше нравился прежний.

— Как ты думаешь, что они там делают? — кричит она прямо в ухо Дедуле, раскачивая его кресло.

Он только вздыхает. В Параисе Дедуля спит в пристройке, там попрохладнее, и позволяет себе немножко вздремнуть после обеда, прежде чем отправиться на рыбалку, когда спадет жара, а эта негодница Элоиза взяла да и разбудила его ни с того, ни с сего. Он прямо-таки стонет:

— Ну-у? Чего тебе еще надо?

Элоиза-то никогда не спит после обеда, только этого еще не хватало. «Жизнь так коротка», — напевает она, когда ее упрекают в том, что она пристает к людям, которые хотят отдохнуть! А вот Дядюшка Кюре, он того же, что и Элоиза, мнения. Впрочем, он, вообще, не насчет приставаний говорит, просто он все время повторяет, что у тех, кто рано встает и мало спит, хорошо учится, вовремя делает уроки и как Подобает молится Богу, впереди много времени и еще, «что плод твоего чрева благословен…». А Дедуля над этим смеется, интересно, почему?..

— Это существенно, видит Бог! — заключает Элоиза, обращаясь к своему пупсу. Выражение она позаимствовала у дяди Шарля, который приезжает в Параис только тогда, когда черешни начинают сыпаться дождем. Ей нравится, когда он так говорит, дядя Шарль. Может быть, потому, что он при этом грозно тычет пальцем в папу и богохульствует не хуже Дедули. «Андре, — говорит он, — твои предпочтения на бирже смехотворны, найти золотоносные рудники на островах Тихого океана почти столь же вероятно, как слитки золота у тебя на чердаке. А это существенно, видит Бог!» Нет, в общем, все, что он говорит, ничуть не интересно, это их взрослые дела, но «существенно» — такое красивое слово!

Для сестры Сен-Дамьен жизнь — юдоль слез, а для Магделены («Вот уж кому это имя совсем не подходит», — говорит Дедуля), — в общем, той Магделены, которая терзает фисгармонию в церкви, она — короткая, к счастью: «Господи, поближе к Тебе, Осанна, и пусть все скорей пройдет!»

— На вкус и цвет товарища нет, — усмехается мама.

Бабуля на сей раз молчит.

— Если ей хочется жить подольше, то только для того, чтобы надоедать всем на свете, — бормочет Дедуля у себя в саду, — всем и каждому плешь проедать.

Конечно, никакого смысла говорить об этом ей самой нету: она все равно не слушает.

— Так чего же они орут-то там, как ненормальные? — повторяет Элоиза. — Скажи, ну, скажи, наконец!

— Не повторяй за мной ничего, дурочка, а то сейчас нам обоим от Камиллы влетит! Дело в том, что у твоего папы вскочил фурункул не на том месте.

— Что значит «не на том месте»? А на каком?

Дедуля внимательно смотрит на Элоизу и удовлетворенно хихикает. Желание этой девчушки все уточнить ужасно его радует. На днях Камилла воскликнула в сердцах, что, мол, эта девчонка у меня уже вот где… и что таким паршивкам, как она, прямая дорога в ад до конца времен, потому что они не дают никаким своим родственникам жить спокойно! А надо сказать, что Элоиза тогда всего-навсего вывернула полную баночку Ритоновой присыпки на бабкину шляпу из соломки, и Камилла безуспешно пыталась отчистить ее пылесосом. Как же — отчистишь: тальк так и липнет ко всему, нипочем не отдерешь…

Конечно, Камилла тут же получила свою порцию вопросов насчет того, когда наступит этот самый конец времен? Элоиза желала знать точно, и немедленно. Ее жажда познания не терпела промедлений. Или — терпела с трудом.

Мадам Миньотт, прачка, проворчала, орудуя вальком, что еще не завтра.

Ответ был обтекаемый, и на лице Элоизы появилось характерное выражение: «давай-выкладывай-все!» — обычно сохраняющееся до тех пор, пока она не получит мало-мальски вразумительного объяснения. А такое случалось не часто.

— Ну, ладно: у твоего милого папочки на заднице вскочил чирей, вот и все!

Элоиза, разинув рот, уставилась на деда, потом побежала к себе в комнату, стащила штанишки и попыталась рассмотреть свою круглую попку в зеркале: господитыбожемой, да как же это так? Оделась снова, бегом вернулась к задремавшему было опять Дедуле и принялась тормошить его.

— Эй, просыпайся! Если он туда вскочил, этот чирей, то как он там удерживается? Почему не скатывается?

Дедуля приоткрыл один глаз и сердито взглянул на внучку:

— Дашь ты мне поспать или нет, негодница?! Если уж тебе угодно знать все, не скатывается, потому что застрял, поняла? А теперь — оставь меня в покое. И спроси лучше у мамы, ей виднее во всех смыслах, кому про это знать, как не ей.

Элоиза отступила.

— Отлично, пойду сейчас спрошу у мамы.

— Нет уж, если хочешь собственную задницу поберечь, — посоветовал Дедуля, — подожди, пока она с ним свои дела закончит, а то плохо тебе придется!

Элоиза крадучись подобралась к двери и затаилась: что там слышно?

— Нет, ну как я мог подцепить эту дрянь, — стонал папа.

— От занозы! — И мама ледяным тоном добавила, что если бы он как следует обтесал в лодке доску, на которую садился, да если бы носил плавки под шортами, да если бы мылся каждый день…

— Черт побери! — хнычущим голосом прервал ее папа. — Чем ругаться, поменяй лучше пластырь с антисептиком! Хочу напомнить, что больно мне, а не тебе! Это я страдаю!

— Попробуй об этом забудь! Дашь ты забыть! Я уже сто раз говорила: никакого смысла наклеивать пластырь на гнойник, а ты не даешь мне обработать болячку!

— Да ты же мне делаешь чертовски больно, эй! Какая это болячка, это чирей, почти карбункул!

— Замечательно! — воскликнула мама. — Тогда я иду звонить доктору Камю: у мужа карбункул, с этим мне самой не справиться! Кроме того, перед доктором-то ты не решишься так выпендриваться, как передо мной!

— У тебя нет сердца, Элен. Я знал это с самого начала: ты бессердечная, в точности как мой дорогой папочка!

Ничего себе! Нет, сейчас не время к ним лезть. Элоиза мигом смылась. Вернулась к себе в комнату, достала из ящика с игрушками голыша, которого тоже звали Андре, наполнила водой тазик, усадила его туда: мойся давай, отмокай как следует, старина, иначе у тебя вскочит чирей на попе — как у папы!

Когда приехал доктор Камю, папе все еще приходилось изображать из себя стрелка, целящегося в мишень из позиции лежа, хотя «когда приходится лежать на животе, совершенно нечем дышать», — изливался он в жалобах, закатывая глаза.

— До чего же прелестный фурункул вы себе отрастили! — прямо-таки обрадовался врач. — Набух, что твоя весенняя почка, того и гляди лопнет, а сейчас вроде бы не сезон, чтобы почкам лопаться!

4
{"b":"175640","o":1}