ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Элоиза засмеялась, несколько деланно, как показалось Корали, которая, тем не менее, ничего на этот счет на сказала. Это ведь повторяется в каждом поколении, разве не так? Кто вообще кого понимает? Лучше промолчать.

— …Вот только цыганке становилось все хуже, и больше ничего у нее выяснить не удалось, кроме того, что дочку она хотела назвать Розали. Документов у нее не было никаких, на вопрос, откуда она взялась, роженица только головой мотала… короче, она потеряла сознание, а потом умерла, не сумев или не пожелав рассказать о себе поподробнее. Больничный священник, растерянный и, по словам твоей бабушки, перетрусивший, намекнул, что его подопечные ее не знали, да и, как бы там ни было, узнать не захотели бы: никаких документов, значит — неприятности с властями, этого и без нее хватает! Единственное, в чем он был твердо уверен, это в том, что Розали родилась, и потому надо ее зарегистрировать. Что касается всего остального — эта помесь Понтия Пилата с Лапалисом в рясе умыла руки. Думаешь, он хотя бы предложил ее окрестить? Ничего подобного. Хотя цыгане куда более религиозны, чем большинство гадже.[31] Ну, да ладно!

Элоиза, в точности как Дедуля, терпеть не может поповского отродья, за исключением аббата Годона, иными словами — Дядюшки Кюре, но об этом не будем. Корали, которая ходит в церковь, как все нормальные люди («куда все, туда и я», — ворчит себе под нос ее мать), не желает обсуждать семейные проблемы, она хочет слушать дальше.

— Одна из акушерок предложила назвать малышку Розали Неккер: так, по крайней мере, эта несчастная незаконная крошка будет знать, где на свет родилась!

Я совершенно уверена в том, что она ничего плохого в виду не имела. Но в первый же год жизни Розали отдали на воспитание, а там за нее взялись органы социального обеспечения. Если бы ее удочерили, все пошло бы совсем по-другому! Вот только она оказалась нетипичным бело-розовым младенцем — кожа у нее была смуглая, глаза темные, брови слишком густые, а размеры устрашающие. Никто не загорелся к ней страстью: «такую не возьмут, даже если хорошо приплатят», — Дедуля непременно выдал бы что-нибудь вроде этого.

— Откуда ты знаешь, как она выглядела?

— Нельзя стать совсем уж непохожим на то, чем ты был в самом начале! Сама понимаешь, никто Розали младенцем не фотографировал, но вообразить не так уж трудно: разумеется, у нее всегда была смуглая кожа, всегда были черные глаза и волосы, ну и, конечно, рост и дородность. От кошки щенки не родятся, дорогая моя! Как бы там ни было, но в четыре года, в том возрасте, когда полагается ходить в детский сад, она жила у чудовищно грязной бабы, которой на все было глубоко наплевать, лишь бы получать компенсацию. Когда Розали заразилась чесоткой, а кроме того, набралась блох, поскольку спала в обнимку с собакой, чтобы как-нибудь согреться, — и, надо сказать, без драк при этом не обходилось! — очередная социальная служащая, вызванная учительницей, не стала на все закрывать глаза, как делали ее предшественницы, и девочка перешла в другую семью.

Однако на новом месте оказалось ничуть не лучше. Едва Розали исполнилось восемь, ее заставили работать по четырнадцать часов в день за тарелку супа и клочок соломы на чердаке. В школу она, само собой, не ходила. Зачем, скажите на милость, школа девчонкам вроде нее… Все повторилось снова. Органы призрения — так и слышу, как раздраженно они при этом сопели, — в третий и последний раз сбыли ее с рук, пристроив в государственное заведение, именовавшееся сиротским приютом префектуры, где девочкой должны были заняться… А там не только учителя, но и весь персонал вскоре осознали, что она — «далеко не сахар», как сказала бы сама Розали, а главное, что им от нее не избавиться до ее совершеннолетия.

Розали была, что называется, трудным ребенком: читать и считать она выучилась сама, писать не умела, с ходу давала сдачи и выходила из себя, когда ее дразнили Больницей, а в первое время никто не мог себе отказать в таком удовольствии. На самом-то деле она готова была любить всех и каждого, вот только это чувство требует взаимности, которой никто и не думал ей дать! Кроме того, чесотка и лечение серой оставили в ее памяти такой глубокий след, что Розали сделалась невероятной чистюлей, и ее чистоплотность служила вечным упреком всем, в том числе и «командиршам», как она называла «теток» из приюта, которые любовью к мытью не отличались, водичка-то дорого стоит! «И усилий это требует непомерных», — огрызалась Розали, когда ей делали замечание.

— Если хочешь себе представить, до чего они были грязные, — хихикает Элоиза, — тебе достаточно принюхаться, когда мимо идут интернатские из твоего лицея, да, собственно, и большинство воспитательниц ничем не лучше! Но вернемся к Розали. Она была могучей девицей со стальными мускулами, накачанными работой в поле по четырнадцать часов, как объясняла помощница директрисы, в жизни своей на траву не ступавшая. На все у Розали находился скорый ответ и, если слово иной раз в цель не попадало, рука никогда не промахивалась. И потому ее довольно быстро оставили в покое, во всяком случае, до тех пор…

— Я поняла, — перебила Корали, — до тех пор, пока она не созрела.

— Вот именно! И тут начался прямо-таки лесной пожар. Наша Розали пылала вовсю, и пламень ее был обращен на молодого пожарного в мундире, светловолосого, крепкого и глуповатого. Она, да ты и сама это знаешь, никогда этого не скрывала и даже любила говорить, что смолоду обнаружила в себе настоящий педагогический талант.

Женщины хором не то всхлипывают, не то смеются. Розали называла вещи своими именами, и до чего же это было приятно на фоне привычного лицемерия, словно свежий ветерок в жару.

— Она мгновенно разобралась в том, насколько лучше иметь дело с глуповатым молодым самцом, «поскольку, — вдалбливала она мне, когда мне было шестнадцать, а ей вдвое больше, — в постели лучший парень тот, который не размышляет о мировых проблемах, когда занят делом, но всегда готов поучиться, если от этого получит больше удовольствия!» Твоя тетя Марианна, под одеялом всегда очень раскованная, хотя эта свобода на ее манере выражаться никак не сказывалась, от такой теории лезла на стенку! Не знаю, говорила ли она с тобой об этом, но…

— Надобности не было, — хихикает Корали, чье сходство с Камиллой ниже пояса заканчивается.

— Твоя бабушка вступила в дело после того, как Розали сбежала с очередным огнеборцем. Она была несовершеннолетней, и потому сиротский приют встал на уши и принялся ее разыскивать. Капитану пожарных хватило ума сложить «два» и «два» и сообразить, что отпуск одного из его людей совпал с исчезновением крупногабаритной девчонки, которая с завидным постоянством бродила у стен казармы. Незачем и говорить, что другой такой во всей округе было не найти! Вообще-то, мне кажется, что с Розали сталось бы лишить невинности половину личного состава пожарной части, но про это не будем!

Молодого человека, насмерть перепуганного тем, что (как было сказано в бумагах) он совратил малолетнюю, — которая, само собой, утверждала, будто «сама его завлекла, какого черта!» — простили и возвратили в казарму, а Розали поместили под колпак, то есть под наблюдение. Судья по делам несовершеннолетних, которого вся эта история скорее забавляла, решил, что для воспитания непокорной необходимо найти кого-то за пределами приюта, и поручил присматривать за Розали твоей бабушке, которая вбила себе в голову, что должна присутствовать при разбирательстве дела, и великолепно со всем этим управилась. «Ко всему прочему, — заявила она после того, как зачитали документы, — я, можно сказать, видела, как эта малютка появилась на свет». Малютка была выше ее на голову, но не все ли равно! У твоей бабушки никогда не было чувства меры.

— Хотелось бы мне на это поглядеть, — пробормотала Корали, — бабуля Элен всегда казалась мне робкой.

— Когда речь шла о «ее ребятишках», это было совсем другое дело, она запросто могла бы в одиночку разобрать Берлинскую стену!

вернуться

31

Так цыгане называют нецыган.

47
{"b":"175640","o":1}