ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Ответа он не получил. Поначалу Жюльена это не задело, он был поглощен последними содроганиями университетского дракона: некоторые из референтов, «обработанные» его научным руководителем, обвиняли юношу в том, что он «отошел» от темы.

Защита началась с крупной склоки. Не часто Сорбонне доводилось видеть, как почтенные мужи петухами наскакивали на недостаточно смиренного соискателя. Дело в том, что Жюльен, спокойно и не обращая ни малейшего внимания на крики — у него нашлись и защитники, — начал возражать в ответ на упреки: ошибаться вовсе не является долгом диссертанта, хоть его и толкает на это тема диссертации, и он не уступит, даже если вся Сорбонна будет настаивать на своем. Пытаясь обернуть ситуацию в свою пользу, он думал о ЖС, сначала с яростью, а потом с внезапной болью. Ему вдруг стало совершенно ясно, что Жорж Сиффр умер, и это причина того, что ему не по себе: «Старик умер, мой единственный друг…» Он почувствовал, что бледнеет. Заметив выступившую у него испарину, все вокруг забеспокоились, его усадили. Руководитель неумеренно ликовал, веселость его била через край: «Вот что бывает, когда отсутствует дисциплина, щенок напрочь растерялся перед ареопагом тех, кого он ни с того ни с сего начал считать равными себе», и Жюльен, поглядев туда, где сидели мать и Розали, на мгновение обрадовался: Ганс с огромным трудом удерживал обеих женщин на местах. Похоже, Лапоби, после того как все кончится, лучше к ним близко не подходить.

Жюльен спокойно поднялся, попросил прощения, он действительно растерялся, и вызвано это очевидной причиной — отсутствие на защите Жоржа Сиффра, как это ни грустно, может иметь лишь одно объяснение.

Наступила тишина, большая часть присутствующих смущенно отвела глаза — слова Жюльена достигли цели.

Жюльен холодно взглянул на Лапоби: профессору не следовало так беспокоиться, замешательство диссертанта вызвано вовсе не смущением. То, что он не слушал указаний свыше, «в том числе и ваших, профессор», на самом деле служит к его чести. Речь была дерзкой, тон нейтральным.

— Мне очень тяжело жить с ощущением, что Жорж Сиффр умер, так и не узнав, куда привел путь, по которому он меня направил. Он нисколько не уважал вас, мсье, именно вы и равные вам, как вы их называете, ставят телегу впереди лошади. Я, по его совету, перевернул тему, которую вы мне предложили, считая, что ему лучше знать, что он на самом деле хотел сказать и сделать, и я ограничился тем, что пошел следом за ним. Я знаю, — тут Жюльен поднял руку, чтобы остановить перешептывания, — я знаю, что Университет с его межтекстовым помешательством считает своим долгом вступать в противоречие с идеями самого автора, но не вижу никаких оснований соглашаться с тем, что какое-либо мнение не может быть высказано вслух перед этой блистательной аудиторией. Кроме того, мне нетрудно представить в подтверждение своих слов выводы самого Жоржа Сиффра — я записывал все наши рабочие встречи. И, наконец, мсье, если тема, которую вы мне навязали, вам по-прежнему так сильно нравится, никто не мешает вам раскрыть ее как следует, вы сами много раз твердили мне, что ученый спор никогда бесполезным не бывает.

После этого в зале поднялся шум, но с ним быстро справились: большинству хотелось дослушать до конца, ими двигало злорадство, ведь так приятно увидеть капкан, расставленный у ног собрата, особенно когда тот приписывает другим ошибки и бренчит ими, словно медалями!

Жюльен говорил убедительно. В его словах таился сумрачный огонь, неуместный в этих старых стенах. Он то и дело украдкой смахивал слезы. В своем выступлении он ответил почти на все возможные вопросы, и комиссия могла убедиться в том, что ему наплевать на те, что задает его единственный недоброжелатель, упорно продолжавший считать…

Во время обсуждения Жюльен не стал подходить к родным. Сидел, закрыв лицо руками, и прислушивался к растущей в нем уверенности в том, что он потерял человека, которого внезапно стал воспринимать как своего учителя и первого своего друга, может быть, никогда уже и ни с кем он не будет дружить с такой силой.

Когда комиссия, после бурной схватки, отголоски которой донеслись и до публики, вновь появилась в зале, Жюльен встретил ее в пугающей неподвижности. Во время перерыва радио сообщило о том, чего он и опасался, и мать передала ему известие через Корали: семидесятишестилетний писатель Жорж Сиффр скончался — его смыло волной.

Жюльен выслушал похвальную оценку и поздравления комиссии с отсутствующим видом, который кое-кому показался высокомерным. На деле же здесь была лишь машинальная вежливость. Его окружили, засыпали вопросами о том, что он теперь намерен предпринять, но он сослался на вполне естественную усталость, оправдывая ею нежелание торопить события. Он отошел в сторонку, потом еще подальше, потом скрылся совсем. Все остальные пили и ели. Прихлебатели побежденного кричали, что «диссертация написана Сиффром, это совершенно ясно. Посмотрите-ка, до чего жалкий вид у этого дурачка теперь, когда источник иссяк!»

На площади перед университетом Жюльен расцеловался со своими: с отцом в парадном мундире, с матерью и сестрами, нарядившимися в платья, что с ними случалось не чаще раза в год, да и то не каждый год! Все молчали, согревая его ласками и поцелуями. Эмили держала за руку свою малышку, молча уцепившуюся за полу его пиджака; Корали, залившись краской, протягивала ему какой-то сверток, Розали хлюпала носом, уткнувшись в огромный платок, больше походивший на столовую салфетку. У Ганса подозрительно блестели глаза, и он так крепко прижал к себе сына, что золоченые пуговицы мундира впились тому в тело. После всех этих объятий Элоиза, сильно побледнев, шепнула ему на ухо: «Съезди туда, сынок, поезжай. Мы поймем».

В поезде, а потом в автобусе Жюльену все время слышался, словно проступая водяными знаками из-под взволнованного голоса матери, голос старика, говорившего о том, что он много недель не мог поверить в смерть жены. Теперь пришел черед самому Жюльену вложить персты в отсутствие, чтобы поверить. Зачем, зачем так привязываться к живым существам? Не проще ли было бы никого не любить, особенно когда рискуешь потерять того, кого любишь? Горе окутывало туманом, лица и мелькавшие за окном города расплывались. Почему нескольких дней и нескольких телефонных звонков оказалось достаточно для того, чтобы сегодня он чувствовал себя таким покинутым?

Дом оказался заперт. На крыльце лежала коряво нацарапанная записка, сообщавшая, что Клементина ждет мсье Жюльена в Центре. Она не сомневалась в том, что он приедет.

Увидев Жюльена, она тотчас притянула его к себе, встряхнула и отругала. Он плакал. Она подозвала ребенка, смотревшего на них, пуская слюни:

— Ну-ка, Франсуа, сходи за носовыми платками.

Франсуа вскоре вернулся:

— Давай сморкайся, — сказал он, протягивая Жюльену коробку, — она не любит сопливых.

Клементина утерла подбородок малышу, одновременно отчитывая Жюльена:

— Ну, соберитесь, он не хотел бы видеть вас в таком состоянии! — Продолжая теребить Жюльена, она послала мальчугана куда подальше, и тот покорно потопал. — Ну, будет, — повторяла она, — вы должны быть сильным.

ЖС не выдержал, она с некоторых пор чувствовала, как в нем это нарастает. Когда он увидел, что больше ничего стоящего написать не может… («Это не я говорю, понятно, да?») Так вот… он вышел из дома и отправился прямиком к скалам. Его нашли два дня спустя, волны вынесли тело на пляж в Разе, как всегда бывает тут с утопленниками.

— Он оставил письмо своему нотариусу и еще одно, для вас. Он только-только получил от вас весточку. Да съездите вы туда, говорила я ему, развеетесь немножко. Куда там! Он больше ни на что не мог отвлечься от мыслей о смерти. Ужасно жалко, правда?

Жюльен два дня прослонялся вокруг дома с письмом в кармане. Но он не захотел, чтобы Клементина отперла для него дом, и ночевал в Гостинице у Ямы, где папаша Фасне каждое утро рассказывал ему, почему его так прозвали, хотя он ни разу не ступил на палубу![37]

вернуться

37

Скорее всего, прозвище хозяина гостиницы идет от названия островка Fastnet, расположенного у юго-западного побережья Ирландии и давшего свое имя парусной регате.

73
{"b":"175640","o":1}