ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Видишь ли, Ганс, не стоит слишком долго заживаться на свете. Те, кого ты любил, один за другим ушли, растворились в пустоте, а те, кто пришел на смену, как ты ни старайся, как они ни старайся, не могут никого заменить. И потом, некоторые куда-нибудь удирают, вот как Эмили, уехавшая в Канаду с Франсуа и одним из мальчиков, а другой шатается неизвестно где, но как можно дальше от матери, которая выводит его из равновесия. Эмили внезапно решила уехать, и без сожалений, хотя Элоиза-младшая отказалась ехать с ней: «Я хочу остаться в Параисе, — сказала девчонка. — С бабулей и с моим дружком, которого зовут Элуа», надо же до такого додуматься! Но Эмили так и не оправилась после твоей смерти, Ганс, только тогда она поняла, что, как бы там ни выглядело со стороны, а меня она любила меньше, чем тебя. Что я могу с этим поделать? Всегда больше любят тех, кого редко видят. И мое отчаяние, вернее то, что она называет отчаянием, ей мешает, вот оно что. Она хотела бы одна тебя оплакивать! Вот и увезла с собой свою утрату, унесла куда подальше, в изгнание. Да, жить — занятие не из легких…

Знаешь, Ганс, я не скучаю по Эмили. Грустно такое говорить, но иногда собственный ребенок для тебя становится хуже чужих людей. Как ты думаешь, здесь можно что-нибудь сделать?

С Корали все еще тяжелее. Над колыбелью бедняжки не склонялась ни одна добрая фея, она потеряла сына и мужа в автомобильной аварии, из которой сама вышла почти невредимой. Один-единственный раз посадила старшего сына рядом с водителем! Другой сын, в двадцать два года ставший инвалидом, покончил с собой, молча, без объяснений; с тех пор как ему ампутировали обе ноги, он замкнулся в непробиваемом молчании. И Корали сломалась. Алкоголь, ненависть к себе… и вдруг — Всемирная организация здравоохранения, словно якорь спасения посреди пустого океана! Она заглушала свое одиночество шестидесятилетней женщины международными проектами помощи детям. О, характер у нее лучше не стал, но теперь она не пытается восполнить то, чего ей самой недостает, она сражается ради других. Это совсем неплохо, тем более что здесь ее злоба находит выход, она добывает куски мытьем или катаньем, не все ли равно, ведь главное, добыть этот кусок, разве не так? Видишь ли, я думаю, Розали была права: у нашей младшенькой мужская хватка в женском теле, как у Камиллы.

Элоиза качает головой: Корали, между двумя самолетами, заезжает к ней. Вернее сказать, бросается к ней. Они почти не разговаривают, это им ни к чему, только обнимаются, с благодарным лепетом прижимаются щекой к щеке, подолгу молча, без слез, сидят рядышком. Когда стареешь, плачешь внутри себя — без слез и рыданий. У Элоизы уже нет возраста, да и у Корали тоже. Она все больше становится похожей на Камиллу, только теперь ей на это наплевать, и потом, Камилла никогда не стала бы заниматься благотворительностью, она копила молитвы, складывая их на один-единственный счет — свой собственный! Никто не разгадал Камиллу, да никто и не пытался! Слишком грязная, слишком злобная, слишком… но были ли они к ней справедливы? Да плевать мне на это, думает Элоиза, я не любила ее.

«Смерть наших умерших сделала нас в чем-то очень похожими, просто близнецами, — в который раз твердит себе Элоиза, мысли которой все еще вертятся вокруг Корали, — и нас обеих это поддерживает. Подумать только, она никогда не была моей любимицей… и на тебе! Может быть, тогда, давным-давно, надо было чуть понежнее относиться к Камилле. Или ей лучше было родиться в другое время?»

А Жюльен… О Господи, он не выпускает пера из рук, давным-давно научился прятать в книгах боль, которую причиняет ему жизнь. Он, в конце концов, снова открыл дом Жоржа Сиффра и, увеличив его, в нем и поселился. Не то чтобы ему, бедняжке, места не хватало, но он захотел объединиться с Центром, превратить все вместе в приют для недоразвитых, слишком взрослых для того, чтобы их приняли куда-то еще. Там, окруженный аутистами и великовозрастными даунами, которые его буквально на руках носят, он старается позабыть про век, не созданный для него. Впрочем, ему ни в каком веке не понравилось бы. Кажется, Жюльен ненавидит время, в котором живет, а на самом деле он не любит саму жизнь.

Все-таки это странно, в кого он такой? Ни жены, ни детей. Он словно поплавок, пляшущий на грани между ночью и днем. Одна из внучек Ритона прозвала его «дядюшка-какого-черта». Пока что «поплавок» выпускает в свет странные романы, которые с редкой силой кричат о конце иллюзий. Он имеет успех, и это ему не нравится.

Мой мальчик не шлет мне писем, вздыхает Элоиза, почти никогда не приезжает в Параис.

Он звонит всегда с наступлением ночи и шепчет на ухо матери, что люди — это скольжение ласточек по беспамятной Вселенной. Элоиза не знает, его ли это слова или Сиффра, и потом, так много несчастных людей вроде него, причем их становится все больше.

Понемногу она засыпает под пение туманностей, концерт, устроенный для нее сыном, шепот Жюльена стихает, когда ласковые слова Элоизы буква за буквой истощаются, погружаются в дрему, и он вешает трубку. Может быть, он тоже засыпает? Они никогда его толком не… но разве она так уж хорошо понимала тех двоих? И всех остальных родственников? Она часто говорит себе, что Жюльен родился от той темной стороны, которую Ганс никогда не приоткрывал даже перед ней, той, где все никак не найдут покоя его отец и мать, смешанные с пеплом Аушвица. Вот что досталось в наследство бедняжке Жюльену, а ведь когда-то… да, когда-то он был таким спокойным, таким веселым ребенком. До того как начал задавать жизни вопросы без ответов, а так, к сожалению, поступают все. Я даже не уверена, что ему знакомы маленькие радости тела, которые так помогают, о, шлюха Манон! Ну, да вот так оно вышло…

Дождь утих, но это ненадолго, небо слишком низко нависло, и потом, воздух влажный, как в грозовые дни. Недостает только грома и молний, как во времена Дедули, когда Элоиза устраивала себе палатку, набросив старый ковер из коровьей шкуры на две метлы. Обращаясь к небу, она орала: «Пусть льет вовсю!», она чихала от пыли, сыпавшейся с ее крыши: «Я у себя в доме», — объясняла она деду, кричавшему, чтобы она вылезала оттуда. Это было время маленького невесомого счастья…

Она внезапно рассмеялась, вспомнив, как однажды замахнулась на грозовое небо, потрясая старой Дедулиной саблей. Она только что прочла «Плавучий город» Жюля Верна, там во время дуэли на палубе корабля, где хороший сражался с плохим, огонь Юпитера помог склонить случай на правильную сторону, испепелив злодея, который покусился на честь дамы! По этому случаю Элоизу нещадно выпороли, а потом старик хохотал как ненормальный, с чего ей вздумалось задирать небо? «Но, Дедуля, — чтобы посмотреть, что будет!» В конце концов, она и всю жизнь прожила ради этого…

Жаба медленно выбирается из ямы с водомерами, невозмутимо шествует к камням, прочерчивающим дорожку на гравии двора, разбросанным от ворот до стены, по которой карабкается жимолость. Ей очень нравится это место. Как только после дождя чуть пригреет солнышко, тысячи мошек, рождаясь, казалось, прямо из радуги, начинают виться у самой земли. Жаба заглатывает их с влажным причмокиваньем, назойливым, как звук капель, падающих из крана. Элоиза всегда видела эту тварь на одном и том же месте, между ямой и садом; жаба не обращала ни малейшего внимания ни на собаку, ни на сорок, ни даже на кошку, которая старательно ее обходила, морща нос. Интересно, она так же стара, как сама Элоиза? Возможно.

Снова зашелестел дождь, и жаба вернулась в свое укрытие. Над изгородью вовсю разоряется трясогузка, явно злится, должно быть, кошка ее спугнула. В луже плещется дрозд, а дождь тем временем становится сильнее, капли подпрыгивают, по воде расходятся широкие крути. Элоиза прислушивается к этому глухому пению, рокочущему, когда к дождю примешивается ветер, ей нравится его слушать, но на голову все чаще начинает капать вода. Элоиза позволяет струйкам стекать ей в рот — нет ни малейшего желания выпрастывать руки из-под шубы, чтобы вытереться. И все же надо бы уйти под крышу. Хотя лучше бы это не кончалось. «Наберись терпения, девочка моя, скоро тебя заберут, как убирали шезлонги во времена… тех, других, которых больше нет. Когда Дедуля развешивал садовую мебель по стенам мастерской, это означало, что лето кончилось. Она тоже близится к концу, вот она, зима твоих дней, Элоиза».

75
{"b":"175640","o":1}
ЛитМир: бестселлеры месяца
Думай и богатей: золотые правила успеха
Дикая, свободная, настоящая. Могущество женской природы
#ИМХОМ: по моему скромному мнению. Мужчины
Силуэт в разбитом зеркале
Квартет Я. Как создавался самый смешной театр страны
Плюшевая засада
Игра Кота. Книга шестая
Мемуары леди Трент: В Обители Крыльев
Последнее письмо от твоего любимого