ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Немногим далее автор заявляет, что для мужчины брачные отношения допустимы только с собственной женой или рабыней. Он предупреждает об опасности поцелуев и объятий — действий, которые «сами по себе не преступны, но вполне способны возбудить похоть»{38}. Его рекомендации совпадают с теми, что давали служители ранней христианской церкви. «Мужчины и женщины совершают простительный грех,— заявил папа Александр VII,— если при поцелуе испытывают плотское удовольствие; но грех становится смертным, если поцелуй — лишь прелюдия к последующим действиям».

Даже спустя много лет с тех пор, как отзвенели бубенчики на щиколотках девушек-рабынь в залах великолепных дворцов и скромно почили эти древние арабские поэты и философы,— мысли, вдохновлявшие их, словно по наследству передались трубадурам Южной Франции, совершившим подлинную революцию в европейских умах, по-новому взглянувшим на любовь, открывшим другое ее измерение, в котором между влюбленными присутствует некая незримая дистанция, дающая простор поэтическому воображению.

Мысль о том, что влюбленные могут умереть, и действительно умирают, за любовь, принцип безусловного подчинения желанию возлюбленной, теория о том, что объятия влюбленных не должны завершаться физической близостью, рекомендация неизменно любить прекрасные формы и даже такие детали, как советы по выбору посланца для любовных писем,—все эти темы вновь возрождаются в средневековой европейской поэзии и трактатах о любви; однако все это уже давно было открыто на берегах Гвадалквивира и в душистых апельсиновых рощах Кордовы и Гранады.

Символом любви в Испании стало не яблоко, а апельсин. Выражение «половинка апельсина», соответствующее нашему «лучшая половина»,— образ багдадского поэта Ибн Дауда, отражающий платоновскую идею о родственных душах, которые философ представлял в виде двух совершенных сфер. Они раздувались от самодовольства, пока Зевс не разделил их надвое, и с тех пор половинки всю жизнь ищут друг друга.

В одной из своих пьес Лопе де Вега{39} описал свадебный танец на берегах Мансанареса в Мадриде, во время которого танцующие втыкали в разрезанный апельсин монеты в дар новобрачным. В северных районах Испании подобный танец исполняется с яблоком.

Глава вторая. Мавры и девственницы

Было бы преувеличением сказать, что любовное наследие Андалусии, перенесенное на европейскую почву (путем, до сих пор точно не установленным), было чисто мусульманским. Оно представляло собой нечто значительно большее — смесь от многих цивилизаций, процветавших в Средиземном море и даже за его пределами — в Персии, например.

К тому же и последние любители наслаждений, сверхутонченные халифы Гранады, не возражали против христианских изображений человеческих страстей; во Дворце Правосудия в Альгамбре художник-христианин нарисовал типично средневековую сценку: осаду сарацинами Замка Любви, за стенами которого изображены красавицы с миндалевидными глазами, что очень напоминает персидские миниатюры.

В среде фанатичного христианского меньшинства Кордовы в середине девятого века появилась легенда о возвышенной любви Эвлогия и Флоры. Эвлогий был священником и пламенным проповедником. Флора происходила от смешанного брака и была внешне похожа на мусульманку, но ее мать, умершая, когда девочка была еще ребенком, успела воспитать дочь в традициях христианской веры. Через некоторое время Флора покинула дом вместе с младшей сестрой и укрылась в христианской городской общине. Когда Флору обнаружили, брат велел привести ее обратно, и кади{40} приговорил девушку к бичеванию плетью. Та снова убежала, обретя убежище в некоем доме, где и встретилась с Эвлогием. «Святая сестра,— писал он ей многие годы спустя,— однажды ты соблаговолила показать мне свою шею, всю истерзанную плетьми, лишенную прекрасных и пышных локонов, некогда ее украшавших. Ты сделала это потому, что считала меня своим духовным отцом, столь же чистым и целомудренным, как ты сама. С нежностью возложил я длань на раны твои; я хотел было исцелить их поцелуем, но не дерзнул... Когда я ушел от тебя, то брел, будто во сне, и беспрестанно вздыхал».

Флора преисполнилась решимости стать мученицей. Она оскорбила Пророка в присутствии кади, за что должна была попасть в тюрьму. Кади, не желая выносить суровый приговор столь юной девушке, вызвал ее брата и попросил его попытаться усовестить сестру. Однако случилось так, что Эвлогий находился в той же тюрьме и благословил Флору на стезю мученичества. Посетив ее в заключении, «я решил, что увидел ангела, ибо небесный свет озарял ее; лицо сияло радостью; казалось, что она уже изведала небесное блаженство; с торжествующей улыбкой она рассказала мне о вопросах кади и своих ответах. Когда я услышал, как эти слова слетают с уст, что слаще меда, я постарался укрепить ее решимость, указав на тот венец, что ее ожидал». Через пять дней после казни Флоры Эвлогий был освобожден. Он приписал это заступничеству новой святой{41}.

Сексуальную жестокость такого мученичества и глубоко укоренившийся в умах испанцев религиозный эротизм ярко описал Гарсиа Лорка{42} в своем Мучении святой Олайи.

Велит приготовить консул

 поднос для грудей Олайи.

Жгутом зеленые вены

сплелись в отчаянном вздохе.

В веревках забилось тело,

как птица в чертополохе...

А из багровых отверстий,

где прежде груди белели,

видны два крохотных неба

и струйка млечной капели...[5]

Во время многочисленных войн между маврами и христианами женщины считались законной военной добычей. Христианские короли различных испанских провинций были и сами не прочь завести тайный гарем, но легенды о том, что язычники якобы требуют платить дань юными девами, помогали поддерживать боевой дух. В следующем переводе древней испанской баллады, сделанном Дж. Г. Локхартом, романтический дух девятнадцатого века смешан с викторианско-пуританским лицемерием:

В дань мусульманам старайся подсунуть мужчину;

Пусть эти праздные трутни твой собственный улей

покинут;

Если же деву ты маврам отдашь в счет оброка —

Десять солдат народит она войску Пророка.

Умный хозяин не станет мужчину беречь:

Годен ведь он лишь на то, чтобы деву завлечь.

Оной же рано иль поздно настанет черед

С мавром неверным плодить сарацинский народ.

В действительности самим мусульманам приходилось прилагать большие усилия, чтобы защищать женщин от собственных похотливых мужчин; в правилах для администрации Севильи, составленных Ибн Абдуном в двенадцатом веке, содержится множество предостережений о том, что добродетель женщин следует оберегать от посягательств законников, холостяков, стражников, уличных торговцев и солдат. Женщины легко поддавались соблазну, и Абдун запретил им заниматься стиркой в садах, где их могли увидеть и окликнуть посторонние. Они не должны были даже ходить в мечеть, потому что большинство священнослужителей, по его словам, суть распутники и прелюбодеи. Христианские писатели столь же откровенно отзывались о своих собственных священниках. В плане добродетели те и другие, видимо, не многим отличались друг от друга.

О битвах между христианами и маврами до сих пор вспоминают на многих испанских фиестах[6], когда священник и его паства вновь переживают в воображении события, легендарные или действительно происходившие несколько сотен лет назад. На одной фиесте, которую я посетила в Галисии, Пресвятая Дева — dame par excellence[7] — является центральной фигурой на празднике, и меня чуть не линчевали, обвинив в неуважении к ней. Любопытный пример религиозного эротизма! Вот как это произошло.

вернуться

5

перевод А. Гелескула

вернуться

6

фиеста — празднество, фестиваль, карнавал (исп.)

вернуться

7

в данном случае: госпожа, несравненная по совершенству (фр.)

5
{"b":"175642","o":1}