ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Матросы беспрекословно вытаскивали из погреба все новые и новые ящики, украшенные жирными черными штемпелями с мало что говорящими неспециалисту аббревиатурами — в дополнение к такому же малополезному номеру завода и году изготовления; Последним был 1945-й — замечательный по всем признакам год. Каждый проверенный военсоветником ящик матросы укладывали как следует и снова утаскивали вниз — на место.

Пришедший через пару часов, практически к концу работы, и вздумавший проверить его офицер-кореец что-то с большим неодобрением попытался втолковать советнику, потрясая забракованным патроном и произнося отдельные (для понятности), отрывистые слова. Посмотрев на него с иронией, усталый и удовлетворенный Алексей указал рукой на обмотанную сейчас брезентовым чехлом тумбу с пушкой, потом ткнул в патрон и изобразил пальцами правой руки неприличный жест, обозначающий на юге его родной страны понятие «кастрат». Жест, видимо, оказался международным, потому что офицер, на секунду застывший, заулыбался, закивал и положил чуть тронутый по капсюлю ржавчинкой патрон обратно в дефектный ящик.

— Эх, мне бы с вами, — обращаясь к корейскому офицеру произнес Алексей. Тот, разумеется, не понял, разведя руками, и закрутил головой в поисках переводчика, который обычно был где-то рядом с русским. Но Ли рядом не оказалось, а военсоветник только махнул рукой и поднялся, растирая багрово-серые от холода ладони.

— Ничего ты не понимаешь, — сказал он уже не корейцу, а самому себе, хотя стоял лицом к человеку, снова выразившему всем своим видом непонимание. — Хотя тебе и не надо. У тебя война не ради удовольствия от войны — видел я таких людей массу, и часто они были как раз иа своем месте. И не для продвижения по командной лестнице — вряд ли ты куда-то продвинешься. Не ради политики больших стран — тебе на нее так же, наверное, наплевать, как и мне. Ты защищаешь свой дом. Так ведь?

Кореец ответил что-то но, разумеется, на собственном языке. Впрочем, у Алексея создалось такое впечатление, будто тот его понял. Зачем он, капитан-лейтенант советского ВМФ, находится в чужой стране, самому Алексею было совершенио понятно. Но «война ради войны»… За последнюю неделю его первый, самый искренний энтузиазм, готовность, если надо, пожертвовать собой, угасли. Теперь он просто служил, как профессиональный военный моряк — недосыпая, питаясь черт-те как и черт знает чем, пачкаясь тавотом, обдирая руки и обмораживая лицо. Все это Алексей делал беспрекословно и даже с явным удовлетворением, но это было не то удовольствие, которое радовало «по-настоящему». Удовлетворение от того, что он знает свое дело и действительно может помочь людям, которые на него рассчитывают, — да. Удовлетворение от собственного профессионализма, причем востребованного, это здорово. Но как и во многих других областях человеческой деятельности, военные специальности тоже могут быть «благодарными» и «неблагодарными». Корейские моряки, несомненно, начали питать к советнику «До Вы» то уважение, на которое он мог рассчитывать, как человек, рисующий собой в чужой стране и притом способный с закрытыми глазами разоружить взрыватель любой мины, которая могла здесь найтись. Исключением не был даже сам товарищ флагманский минер ВМФ — при всей его флегматичной вальяжности, присущей минимум адмиралу, получившему под старость должность начальника какого-нибудь второразрядного военного училища.

Как опытный штурман, он тоже оказался полностью на своем месте, а задачи на обеспечение скрытности минных постановок, с их каторжными расчетами, были интереснейшими до такой степени, что иногда бывало трудно дышать: от любой малейшей ошибки здесь зависела жизнь нескольких десятков человек. Но результата своей работы Алексей не видел — не вспыхивало по ночам над морем зарево от горящих танкеров, не тыкались в берег разодранные капковые жилеты с наименованиями вражеских судов. Специальность минера была «неблагодарной».

Хотя… Ничего нового тут не было. На флоте (и надводном, и подводном) вообще преобладают подобные специальности. Экипаж «Кронштадта» в его знаменитом атлантическом походе составил более 1200 человек, но то, как тонут истерзанные их снарядами вражеские крейсера, как величественно-неторопливо погружается в воду горящий авианосец, как разрыв точно попавшего с полутора сотен кабельтовых[87] шестидюймового осколочно-фугасного снаряда сметает надстройки рассекающего океан эсминца, разворачивающего на них свои торпедные аппараты, — все это видели максимум десятки моряков. Кроме того, далеко не каждый из них остался в живых…

Оглаживая щеку рукой, Алексей вспомнил госпиталь ВМФ в Мурманске. Там они вели как раз такие ни к чему не обязывающие разговоры — о том, кто что видел, что знает и думает о происходившем и происходящем с ними всеми. Поводов к этому в ноябре-декабре 1944 года более чем хватало. Палата младших офицеров, где умирал старший лейтенант Вдовый, была переполнена, и в ней непрерывно шумели голоса: обсуждали корабли, командиров, адмиралов и летчиков. И врагов. Один только «Кронштадт» потерял к концу похода едва ли не полсотни человек убитыми и умершими от ран, почти столько же было раненых. Другим кораблям эскадры досталось меньше, но досталось и им — особенно в последнем бою.

В их госпитале не было ни одного человека с «Чапаева», почти немедленно после Победы превратившегося, как и два других корабля, в Краснознаменный. Но раненный в живот, умерший к середине декабря лейтенант с «Советского Союза» подтвердил, что в артиллерийской дуэли британцы потрепали их довольно серьезно. В 1949 году, в одной из циркулирующих по штабам документов флотской разведки бумаг с грифом «секретно», Алексей встретил раскладку цифр потерь по кораблям обеих сторон, сошедшихся в том жутком бою, когда две эскадры хлестали одна в другую разнобоем залпов с десятка миль, ориентируясь по абстрактным пятнам засветок на экранах радаров и пытаясь углядеть в полумраке арктических сумерек вспышки вражеских выстрелов для того, чтобы выстрелить самим. Четыре 14-дюймовых бронебойных снаряда с «Герцога Йоркского» и двух его мателотов, попавшие в советский линкор, не погубили его, но потери на советском корабле оказались втрое выше самого «Герцога», в который попало 4 ответных снаряда с «Союза». 8-дюймовки «Норфолка», 6-дюймовки легких крейсеров, 5?-дюймовки противоминного калибра линкоров, мелочь эсминцев, — все это прошлось по советским кораблям на совесть. Сам Алексей, не слишком в те недели отличавшийся от мертвого, был отличным этому подтверждением.

Но победа в морском бою — она победа и есть, даже если достается настолько тяжелой ценой. Адмирал, приколовший орден Красного Знамени к подушке лежащего без сознания, изуродованного старшего лейтенанта с линейного крейсера, не дрогнув лицом, выслушал деловито зачитываемое ему из-за спины представление: «Проявил высокое мужество», «обеспечил», «продемонстрировал», — все, что написал об одном из своих штурманов командир корабля, капитан первого ранга Иван Москаленко, — один из немногих переживших этот поход старших офицеров «Кронштадта».

Эти слова Алексею пересказали позже, а если адмирал и сказал ему что-то при награждении от себя, то никакого значения для старлея, из последних сил цепляющегося за жизнь, это не имело — за потопленный авианосец и крейсера, за дошедшие до родных берегов корабли эскадры в любом случае наградили почти всех, кто уцелел. Вот такие у них были масштабы тогда, океанские. Не то что здесь.

Размышляя над всем этим сейчас, в марте 1953 года, Алексей почему-то все более и более живо вспоминал ту, прошлую свою войну — когда советские люди дрались за выживание своей страны, и он был одним среди многих. Легко чувствовать себя ответственным за судьбу страны, когда главный калибр — 12 дюймов, вспомогательный — 6, а вокруг тысяча таких же, как ты. Тогда и вся жизнь, и война были совершенно другими — ярче, живее и страшнее во много раз.

Нет, в Корее и особенно в Китае число советских военных советников тоже считали на тысячи, а учитывая, что обычный срок советничьей службы составлял здесь год или чуть больше, за время войны через Корею прошло столько офицеров среднего звена, что их хватило бы на полнокровную армию, но все равно… Это было одиночество, и вместе с плохим предчувствием и усталостью оно все более гнуло к земле, накладывая гяжелую печать на обезображенное шрамом лицо капитан-лейтенанта. Ему все чаще и чаще хотелось сорваться, потому что ощущение знания будущего — невозвращение минного заградителя из назначенного похода по вывозу десантников или диверсантов, исчезновение из его жизни молодого командира «Кёнсан-Намдо» и тех моряков, с которыми они превратили эту удивительную лохань в нечто действительно боеспособное, приносящее пользу на войне, все это давило на Алексея в последние дни так, что он серьезно опасался за себя.

вернуться

87

Кабельтов — 0,1 морской мили (то есть 185,2 м).

93
{"b":"1760","o":1}