ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Самое важное — «Ракета» вошла в жизнь школы. Она помогает воспитывать у ребят добрые чувства, зовёт на большие дела. Вы делаете общешкольное дело, то есть дело общественное. Но делать-то его нужно ещё интереснее, живее, изобретательнее. И дружно, вместе со стенной газетой, которая, кстати, вырастила тебя, Слава.

— Я не боюсь говорить с вами на серьёзные темы, — продолжал Прохор Степанович. — Вы пришли на заседание партийного бюро. Ваша «Ракета» выходит на орбиту. Пожелаем ей верного пути и долговечности. А для долговечности надо уже сейчас подумать о смене. Кто может быть редактором после Славы Рябинкина? Как думают члены бюро и приглашённые? Как ты сам думаешь, Слава? Как думает комсомольский секретарь?

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

ОБСУЖДЕНИЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Рассказывает Слава

Пока я раздумывал, Дима Андреев, как всегда, неторопливо и веско изрёк:

— Теперь Валерик годится редактором.

Тут и произошло неожиданное. Дагмара подскочила и зашипела:

— Что еще предложит комсомольский секретарь? Валерик не будет редактором. Это невозможно.

— Почему? — возмутилась Анюта.

— Почему невозможно? — загремел Фёдор Яковлевич.

И все ребята зашелестели:

— Почему? Почему!?

— Послушаем ваши соображения, — заинтересовался Прохор Степанович.

Но прежде чем Дагмара успела что-нибудь сказать, вскочил Валерик и стал объясняться:

— Я действительно не могу быть редактором. Я раньше очень хотел и думал, что достаточно клея и ножниц. Но теперь-то вижу, что главное не в этом, а какой человек редактор. Это очень трудно. Ещё не дорос, — вздохнул Валерик и сел, добавив грустно: — Опять не дорос…

— Трудно тебе или не трудно, — перебила Дагмара, — это никого не касается. Должен работать, куда поставят. Доверили тебе возглавить санитарный актив, а ты не оправдал доверия. И я принуждена была сказать, чтобы ты не смел появляться после того, как несколько раз прогулял заседания совета дружины. Не оправдал доверия, понимаешь?

— Значит, Валерика Серёгина ребята выбрали в совет дружины, а вы, Дагмара Дмитриевна, его единолично выгнали? — переспросил Прохор Степанович. — Как же пионерская демократия?

— Но ведь это же дети! — возмутилась, в свою очередь, Дагмара.

— Значит, их не нужно уважать? — вступился Фёдор Яковлевич.

— Опять, — вздохнул Григорий Павлович. — Высказывайтесь же по порядку. Я просто не могу вести протокол.

Прохор Степанович постучал по столу карандашом.

— Ну, а как вы, Анна Васильевна, смотрите на всё это? — спросил он, обращаясь к Анюте.

— Может быть, я и не права, — отвечала Анюта. — Но я рассуждала так. «Ракета» не менее важное дело, чем конкурс классных санитаров, сбор макулатуры. И если Валерик добровольно взялся за него, пускай покажет, на что способен. Девочка, которая теперь отвечает за санитарное состояние классов, за цветы и всякое такое, справляется лучше Валерика.

— Ясно, — сказал Прохор Степанович, поглядывая на часы.

— Мне так и не дали высказаться, — взорвалась Дагмара. — Я совершенно не согласна с нашей старшей вожатой. Валерик не может быть редактором. Вы, наконец, вынуждаете меня представить документы, говорящие о моральном облике этого слишком резвого мальчика.

Она вытащила из сумочки какую-то записочку, потом заметку, написанную от руки, которую мы с Володей Антоновым сразу узнали, и листок, вырванный из блокнота.

— О каком, позвольте, облике? — переспросил Кузьма Васильевич.

— О моральном, или, если хотите, об аморальном, — отвечала Дагмара.

— Это, пожалуй, другой вопрос, — возразил Прохор Степанович. — Нужно ли его сейчас обсуждать, пусть решают члены партбюро. Что же касается «Ракеты», то мы выяснили всё необходимое. Благодарю всех, принявших участие в обсуждении: докладчика, его товарищей, конечно, и тебя, Валерик. Все приглашённые свободны. На несколько минут попрошу задержаться вожатых и комсомольского секретаря.

Мы вышли. Я остался ждать Диму. Мне было не по себе. А на Валерика просто жалко смотреть. Он подошёл ко мне и сказал:

— Слава, Дагмара там размахалась запиской, которую Света мне писала ещё месяца три назад. И откуда она эту записку выкопала? Но ведь ты знаешь, как по-хорошему мы дружим со Светой.

— Ничего, Валерик, всё образуется, — сказал я. — Не болтай лишнего. Иди, а то дома беспокоятся.

Ждал я Диму, пожалуй, не меньше часа. Или время так долго тянулось…

Когда он наконец вышел, то был взъерошен и сердит. Мы молча спускались по лестницам. Только на улице Диму наконец прорвало.

— Анюта сказала ей, что она просто сплетница, ничего не понимающая в детской душе — это её глубокое внутреннее убеждение, — и напомнила, что писал Добролюбов.

— Добролюбов?

— Прохор Степанович даже попросил повторить эту цитату. Я не помню точно, но примерно так: «Всякий, кто поступает против внутреннего своего убеждения, есть жалкая дрянь и тряпка и только позорит своё существование».

Он сжал мне руку и, уже улыбаясь, добавил:

— Эффект был потрясающий, хотя Анюта только цитировала классика. «Дрянь и тряпка!» И ещё добавила, что ей противно работать со своей бывшей подругой.

Ну, Анюта, это здорово!

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ

Рассказывает Костя Марев

Конечно, у меня и раньше бывали дни рождения. В каждом году есть 13 декабря. Но это мало кого интересовало. Разве мать побольше поплачет в этот день да скажет: «Вот если бы твой отец был жив». Мама говорила, что у отца были «золотые руки». День рождения у меня всегда скверный. Ведь это одновременно и день смерти отца. «Такая судьба», — говорила мать. А вышла она снова замуж, отчим оказался пьяницей и перестал меня бить только года два назад, когда я с ним насмерть схватился из-за матери. Тогда-то он попортил мне ногу, я до сих пор немного прихрамываю.

В прошлом году 13 декабря мне выдали паспорт. А в этом я и не думал о дне рождения.

Первым мне неожиданно напомнил Васенька Меньшов, по дороге в школу.

— Стукнуло сегодня семнадцать? Полагается отметить. Выпьем вечерком. Приглашаешь?

— Приглашаю, — говорю. — Пей сам, за своё здоровье.

Очень он мне противен стал.

— Ах, какие мы теперь гордые. Не подходите, нам поручена швабра.

Хотел я ему всыпать. Потом решил не портить себе и так плохого настроения. А главное, откуда он о моём дне рождения узнал? Раньше-то не интересовался.

— Ладно, — говорит он. — У меня в портфеле десять пластиночек, возьми, что выручишь — пополам. Я тебе доверяю, главный механик.

Бывало, правда, продавал я его пластинки, нацарапанные на рентгеноплёнке, но не захотелось снова мараться.

— Ладно, — говорю, — продавай сам — вся выручка тебе. Можешь, если хочешь, и за моё здоровье выпить, а пока проваливай.

На этом и расстались. Но кто же всё-таки напомнил о моём дне рождения? Вскоре я узнал всё.

«Ракета» выходит на орбиту - i_031.png

Началось с того, что нянечка тётя Валя заторопила: «Константин, тебя Фёдор Яковлевич спрашивал…» Она никогда не звала меня Кокой, а, всегда Константин, выговаривая имя по-своему, вроде Кистантин.

Я не пошёл по классам проверять репродукторы, а поднялся прямо в актовый зал.

В рубке гремел голос Фёдора Яковлевича. Увидев меня, он загудел:

— Почему без швабры и тряпки? Немедленно прибрать в рубке!

— Фёдор Яковлевич, разве вы не знаете? Мне не разрешают сюда. Меня же отсюда выгнали.

Тут подскочил Валерик.

— Иди, Костя, — зашептал он быстро.

Значит, можно?! Значит, пустили снова!

— И чтобы в твоё дежурство была хирургическая чистота, — раздался голос Фёдора Яковлевича.

28
{"b":"176359","o":1}