ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Не пароход, а корабль, — серьёзно поправил Ефимов, — корабль в степи!

Эти слова любили повторять в дивизионе.

— Как ваша фамилия? — спросил Яновский казачьего командира. — Передайте вашему начальнику, что комиссар гвардейской морской части объявил вам благодарность.

— Старший лейтенант Шелест, — чётко ответил кавалерист, прикладывая ладонь к козырьку. — Передам лично генералу Кириленко, как моряки взаимодействовали с казаками.

В то время как Яновский со своими двумя машинами возвращался в Ладовскую балку с юга, с севера въехал в станицу лейтенант Рощин. Он положил на стол перед Арсеньевым боевое распоряжение: «Задержать танковые колонны в районе посёлка Хлебороб».

— Отдохнули… — сказал Арсеньев.

Флаг миноносца - any2fbimgloader14.jpg

ГЛАВА VII

ПО УСТАВУ СЕРДЦА

1. ДО ДЕВЯТИ ЧАСОВ УТРА…

Флаг миноносца - any2fbimgloader15.jpg

Отступление наших войск продолжалось. Отходила с боями и оперативная группа генерала Назаренко. Танковые клинья врага все глубже вонзались в степи, тянулись к Кубани. Теперь генералу было ещё труднее руководить своими частями. Иногда полки и дивизионы на несколько суток теряли связь со штабом группы и действовали самостоятельно, стремясь как можно дольше задерживать продвижение немцев.

Морской дивизион хорошо знали по всему фронту. Он, пожалуй, стоил полка. Отходя от станицы к станице, возвращаясь назад, двигаясь параллельно танковым колоннам, Арсеньев вступал в бой по нескольку раз в день и каким-то чудом выводил свою часть из-под удара, когда казалось, что спасения не будет. Потери дивизиона по сравнению с другими частями были не велики, но все-таки людей не хватало. Многим рядовым краснофлотцам приходилось выполнять обязанности младших командиров, а некоторые сержанты и старшины командовали взводами. Среди них был и Сомин. После того как из трех зенитно-противотанковых орудий осталось два, а пулемётную машину окончательно закрепили за разведкой, батарея превратилась во взвод. Его командиром назначили Сомина. Он все ещё ходил с забинтованной рукой, забегая в свободную минуту на перевязку в санчасть. Обычно его перевязывала Людмила. Теперь они были друзьями, и хотя девушка не говорила Сомину ничего такого, что не могла бы сказать каждому, она всегда заканчивала словами:

— Ты, Володька, понимаешь меня лучше всех, а главное, не читаешь мораль.

Вторым её другом был Горич. В начале совместной службы он, конечно, попытался за ней поухаживать. Старший лейтенант медслужбы никогда не мог пожаловаться на равнодушие женщин. Здесь он, по-видимому, успеха не имел. Что происходило в санитарном автобусе, осталось тайной, однако бойцы видели, как однажды ночью Юра выскочил из машины в одних трусах. Из двери высунулась растрёпанная Людмила с Юриным пистолетом в руках.

Потом было не до ухаживаний. Но когда начались непрерывные бои и марш-манёвры на сотни километров, старший лейтенант медслужбы не раз говорил, что лучшей помощницы и желать нечего. Она командовала санинструкторами батарей, как когда-то зенитчиками, не давала спуску никому, в том числе и Горичу, но и себя не жалела тоже. Когда в штабе внезапно вспомнили о старом решении отчислить Шубину из части, Горич заявил:

— Пусть отчисляют вместе со мной. А лучше — пусть пошлют вдвоём в батарею. Меня — командиром взвода, а Людмилу санинструктором.

Их всегда видели вместе. Жили они оба в санитарном автобусе, когда там не лежали раненые. Многие считали, что это одна из тех крепких фронтовых пар, которая пронесёт, не в пример прочим, свою спокойную привязанность до самого конца войны, а потом будет её нести и дальше. Горич только посмеивался, слыша такие разговоры. Он-то знал лучше всех, что Людмила вообще не принимает его в расчёт как мужчину. Со свойственной ей бесцеремонностью она переодевалась при нем, а когда он начинал возмущённо фыркать, то получал ещё и нагоняй в придачу:

— Если не можешь сидеть спокойно, выкатывайся к чёртовой матери. Интеллигенция!

И все-таки они были настоящими друзьями, связанными той взаимной заботой, которая так ярко проявляется на фронте, не нуждаясь ни в каком словесном выражении. Такая грубоватая дружба без скидок, но в то же время и без обид охватывала, за редким исключением, всю часть.

Пытаясь объяснить себе и другим успехи дивизиона Арсеньева, генерал Назаренко ставил эту спаянность чуть ли не на первое место.

— Смелость — это ещё не все, — говорил он, — без выучки, дисциплины, сознательности тоже не обойдёшься, но есть у моряков Арсеньева ещё одна вещь… — Он задумывался, подбирая подходящее сравнение, и всегда приходили на ум слова, известные всем, много раз слышанные, и все-таки самые верные — морская дружба! — Вы посмотрите, как живут командир и комиссар! Думаете, у них не бывает стычек? Ещё какие! А все равно они действуют, как один человек. Весь дивизион — как один человек. Батарея — с батареей, расчёт — с расчётом, матрос — с матросом. Это такая цепочка, что не перегрызёшь!

После ростовского боя и рейда под Егорлыкскою Назаренко был убеждён, что дивизион Арсеньева выполнит любую задачу, и когда в штабе фронта сомневались, смогут ли моряки без поддержки других частей удержать дорогу или нанести внезапный удар, Назаренко отвечал:

— А могут двенадцать боевых машин задержать на сутки авангард танковой армии? Ни по одному наставлению не могут. Не предусмотрено это ни одним уставом, за исключением устава собственного сердца!

Как ни стремился генерал поберечь свою любимую часть, ему приходилось безжалостно бросать её из боя в бой. Не успели моряки выполнить задачу у посёлка Хлебороб, как их уже послали в Шах-Назаровскую.

Дивизион шёл всю ночь наперегонки с танками по двум параллельным дорогам. Первыми пришли моряки.

Станица Шах-Назаровская, ещё не тронутая войной, лежала в сочной зелени, как белая слива. Утренняя прохлада обволакивала деревья и кусты. Туман таял над речушкой, бегущей на юг — к Кубани. Близость этой большой реки ощущалась в обилии плодов, в добротности хат под цинкованным железом, во всем привольном, зажиточном облике станицы. Лето принесло невиданный урожай абрикосов. Тысячи маленьких солнц свисали гроздьями, сгибая ветки и заслоняя листья. Покрытые тончайшим пушком плоды улыбались из-за каждого белокаменного забора. Литые медовые шарики покрывали плоские крыши сараев, лежали прямо на земле, на соломенных подстилках.

В этот час уже подоили коров. Тёплый дух парного молока смешивался с ночным ароматом трав и сильным дневным запахом просыпающихся цветов. Звенели ведра, скрипели вороты колодцев, сливая свой визгливый голос с домовитым мычанием коров, которые шествовали через дорогу перед самыми радиаторами «студебеккеров». Нельзя сказать, что коровы не боялись машин. Они их просто не замечали своими ясными, блестящими глазами.

Вторая батарея расположилась в абрикосовом саду. Шофёры осторожно вводили машины в промежутки между деревьями, чтобы не задеть ветви и густо выбеленные извёсткой стволы. За машинами тянулась едкая воздушная струя, пропитанная бензином и горелым автолом. Она заглушала свежее дыхание соседнего гречишного поля, над которым уже жужжали первые крылатые разведчики с соседней пасеки.

Пчела уселась на рукав комбата Сотника. Он поманил к себе наводчика Ефимова:

— Смотри, какое животное. С утра пораньше — на работу.

— Пчела, товарищ капитан. Глядите, ужалит!

— Никогда пчела первая тебя не тронет. Оса — другое дело, а пчела — труженица! — Сотник осторожно смахнул насекомое на ветку и пошёл к командиру дивизиона.

Арсеньев собрал комбатов на северной окраине. Отсюда видны были дорога, овражек и широкий влажный луг. Арсеньев объявил командирам приказ генерала: «Любой ценой продержаться четыре часа — до девяти часов утра». За это время из станицы должны были отойти артсклад, армейский госпиталь и части, направляющиеся на берег Кубани.

44
{"b":"1767","o":1}