ЛитМир - Электронная Библиотека

Готовность к дальнейшему сопротивлению сменилась на лице Цезаря Петровича полным разочарованием.

— А мне дарила. Вот он, у меня на шее висит. — Назаров, насколько ему позволяла правая цепь, показал рукой себе на грудь.

— Не верю! — почти завизжал Цезарь Петрович.

— А чего верить? — пожал плечами Назаров. — Подойдите и посмотрите. Небось, тогда сразу с меня эти гремелки снимешь и извинишься.

Цезарь Петрович и мальчик застыли в секундном недоумении. Назаров понял, что у него есть единственный шанс. Лишь бы только обыск не поручили Мите.

— Решать пора. А то у меня руки затекли. Цезарь Петрович, раз вы тут за главного, распорядитесь, чтобы мальчонка снял с моей шеи брелок.

Эффект был достигнут.

— Ну знаете! — закричал Митька. — Мне ничего о ваших амурных гешефтах неизвестно. У меня с Мариной чистая любовь. Я ради вас, водочных торгашей, с места не сдвинусь.

— У кого любовь чистая, у кого — крепкая, — вздохнул Назаров. — Цезарь Петрович, раз наш парнишка заартачился, придется смотреть вам. Или убедиться боитесь?

— Хорошо, сейчас посмотрю, — зло и отрывисто сказал учитель. — Посмотрю на ваш медальон. Но если его там нет… Тогда вы… вы останетесь в моих глазах непревзойденным скотом.

С этими словами он направился к Назарову.

* * *

Очень хотелось малопьющему Сосницкому откушать водочки с графинчик и проспать с полдня, а не спускаться по этой глухой лестнице, чья ширина от стены до стены превышала разворот плеч Дмитрия от силы на два пальца.

На поворотах чадили допотопные лучины.

Как раз из-за одного такого поворота вывернул господин, чьи плечи были заметно шире лестничного размаха. Поэтому господин поднимался боком. Поднимался до тех пор, пока не остановился и остолбенело не уставился на Дмитрия.

Дмитрий же спускался по лестнице как ни в чем не бывало, нисколечко не смущаясь своего голого торса и отсутствия права разгуливать по этому дому.

Господин наморщил лоб и зашевелил губами — не иначе, взялся думать. Учитель гимнастики шел прежним маршрутом, шел прямо на него и с прежней скоростью.

Наконец господин закончил мыслить, придя к какому-то решению. И с этого момента начался поединок.

* * *

— Пропала Россия, — буднично и как-то обыденно сказал Иван Григорьевич. — Не уберегли мы ее, матушку. Но такая беда для нас не впервой. Почитай, триста веков да пять лет выпало, как сидели в кремлевских палатах ляхи и воры. Что с ними сталось? Тухлой лошадятиной подавились. Камни с голоду лизали. Кто очистил святые стены от вражьего сора? Кто дал земле русской нового царя?

Мяснов приостановился, набрал побольше воздуха в грудь и провел перед собой вытянутой правой рукой, будто желая ткнуть пальцем в каждого из сидевших за столом.

— Вы! Мы! Мы, русские купцы. Наш брат Козьма Минин отложил безмен, скинул мясницкий передник и повел Россию за собой. Потом за ним и князья пошли, кто от ляхов почета не получил, голытьба, уразумевшая — скоро во всей Расее грабить нечего будет. На деньги тогда купцы не поскупились, товар свой на площадь снесли. И победили. Такое царство воздвигли — триста лет простояло.

Купцы слушали внимательно, но с легким недоумением. Историю 1612 года они помнили с гимназических лет. Те, кто уже захмелел как следует, ждали — когда же будет сказан сам тост. Те, кто был потрезвее, забеспокоились. Они понимали — для тоста сказано многовато. Да и тон не тот. Но к чему же тогда клонит хозяин?

— Братья моя, — чуть тише сказал Мяснов, и тут же стало ясно, как тихо за столом, как все ловят каждое слово хозяина. Даже храп Горького, казалось, поутих. — Настал час нам о России позаботиться и свои имена во веки вечные прославить. Знаю, думали вы, что хочу я с прежним торговым житьем распрощаться. На поминки я вас созвал. Нет, не на поминки. На крестины. Ради святого дела сойтись нам в церкви бы надо. Но в Божьем доме сейчас не собраться. И на площади нельзя. Значит, пришлось за столом. Ничего. Водка не помеха о Родине думать.

Один из купцов, видимо, окончательно протрезвевший, взглянул на Мяснова почти собачьими, умоляющими глазами.

— Знаю, Сергей Никодимыч, что ты мне молвить хочешь, — громко сказал Мяснов. — Мол, негоже о таком говорить при многолюдном сборище. Надо бы на квартире собраться малым кругом, потом решить, еще кого вовлечь, кто понадежней. Не хочу. Пусть эсеры в своих заговорах вязнут, как свинья в навозе. А мы прямо скажем — пора всем за Россию подняться.

Иван Григорьевич сделал знак слуге, стоящему рядом, тот с поклоном подал ему поднос, на котором лежало что-то, закрытое скатертью. Лицо одно из купцов исказила гримаса ужаса: он решил, что там голова Дзержинского или Коллонтай.

Мяснов сдернул скатерть. Ни один из гостей не смог удержаться от глубокого вздоха и приглушенного возгласа: «Батюшки святы…»

* * *

Сосницкий и его недруг, при столкновении вцепившись друг в друга и превратившись в огромный пыхтящий клубок, покатились вниз, пока не застряли, сдавленные сырыми, шершавыми стенами. Где-то ниже звякнул о каменную ступень выбитый Сосницким пистолет.

Антагонист Дмитрия лепной мускулатурой напоминал циркового борца, какими их малюют на афишах. Как незамедлительно выяснилось, Сосницкому действительно в первый раз за сегодняшний полный разнообразных и удивительных встреч день попался цирковой борец.

Им было неудобно, тесно. Они терлись спинами о стены, сдирая кожу. Однако неустроенность не помешала циркачу захватить руку и начать грамотно проводить болевой прием. В его натужном пыхтении уже улавливались интонации скорого торжества. Честно сказать, не без оснований — вот-вот и затрещат Дмитриевы сухожилия.

(Как говорилось в древнекитайском трактате «Кара-фу — учение о чужой смерти»: «Нет другой истины кроме одной: одолеть врага есть предназначение считающего себя воином. И нет для воина на этом пути недозволенного».)

И Сосницкий впился здоровыми, крепкими зубами в плоть антагониста. Он сомкнул челюсти в области сонной артерии недруга своего. Как ни противна человеку роль бульдога, но порой приходится играть и ее, чтобы выжить, чтобы победить.

(Как говорил об этом древнекитайский трактат: «А если надо — стань крысой, стеблем гаоляна, трупом старого шакала. Но ты должен одолеть их всех».)

Сосницкий рвал шею врага зубами, мотая головой из стороны в сторону, как делает волк, распоровший горло оленю. Но и его самого терзаемый противник бил руками куда придется. Швырнул спиной на стену, на ступени. Голова Сосницкого ударилась о камень лестницы, и глаза перестали видеть. В ушах нарастал заунывный зловещий звон. Агонизирующий противник бросил себя и вместе с собой впившегося врага на лестничные ступени внизу.

Дмитрий опять ударился головой и потерял сознание. Но, видимо, тело его уже не нуждалось в сознании. (Как говорилось в том же трактате: «Когда не остается ничего другого — доверься телу своему».) Тело продолжало доделывать начатое — перегрызать горло врагу…

Когда к Дмитрию Сосницкому вернулось сознание, все было кончено. Его враг с растерзанным горлом и остекленевшим взглядом лежал рядом. Сосницкий пошевелился. Надо было идти. Дмитрий поднялся, его качнуло, он оперся о стену, но ноги не держали тело. Он опустился на ступени. Организм заполнила нестерпимая дурнота, и Сосницкий вновь впал в забытье. Из которого ему суждено было выйти не своей волей, а лишь тогда, когда холодный пистолетный ствол больно надавил ему на кадык…

* * *

Глупость и подозрительность — качества вредные. Его противник мог бы оставить пистолет мальчишке. Но не оставил. Испугался. Зато Назарова он не боялся, понадеявшись на железные цепи.

Федор помнил, что браунинг лежит в правом кармане брюк педагога. Он бросил взгляд на скованные руки, пытаясь прикинуть, какой же размах позволяют ему цепи. Вершка полтора, не больше. Впрочем, больше и не надо.

Цезарь Петрович приблизился к Назарову. От него несло каким-то сладковатым одеколоном. Было заметно, как дрожат его пальцы. Он протянул руку к гимнастерке Федора.

67
{"b":"17697","o":1}
ЛитРес представляет: бестселлеры месяца
Стань эффективным руководителем за 7 дней
Наследие великанов
Призрачное эхо
Как написать кино за 21 день. Метод внутреннего фильма
Не жизнь, а сказка
Ведьмы. Запретная магия
Двойной удар по невинности
Прыжок над пропастью
Армада