ЛитМир - Электронная Библиотека

— У Сергея Степаныча к тебе претензии только за дареный леденчик? — спросил Пашка.

— Никоим образом. Когда я в серьезный возраст вошел, она меня стала привечать почаще. Сергей Степанович хотя и разбогател к тому времени, но держал ее старообычно, даже в пассаж одну не отпускал. И совсем не хотел обеспечить ей условий, в которых цивилизованной супруге пребывать надлежит. Хотя принадлежало ему восемь питейных заведений да две бани, он каждую копейку экономить старался, держа свою дражайшую половину как темную поломойку, и лишал ее всех удовольствий, положению ее приличествующих. Мне по разным хозяйским поручениям довелось не один раз побывать в хоромах Сергея Степановича. Марфа Ивановна каждый раз самовар для меня ставила, а я с ней чай пил, доставляя удовольствие различными повествованиями о работе своей и об обычаях клиентов.

— С леденчиками чай пили? — хохотнул Пашка.

— И с леденчиками, и с мармеладом, и с вареньями, которые Марфа Ивановна всегда была мастерица создавать. И никто ничего дурного в наших отношениях заметить не мог. Однако нашлись завистники, которым в радость было хозяйку унизить и через клевету в милость к Сергею Степановичу войти. Однажды, когда мы за полночь засиделись за самоваром, ворвался он в горницу, как пес цепной. Я намеревался сперва его заблуждения рассеять, но когда понял — он готов над моей персоной смертоубийство учинить, прыгнул в сад с балкона. Еле ушел, ибо Сергей Степанович изволили вслед мне кипящий самовар запустить и я подвергся паровому ранению.

— Поделом вору и мука, — заметил охранник.

— Все незаслуженно, — печально ответил на это Марсель Прохорович. Казалось, он хотел призвать в свидетели даже окружающую примитивную меблировку. — Конечно, из заведения я тотчас удалился, а позже узнал о печальной судьбе Марфы Ивановны. Супруг, отелловскими страстями охваченный, подверг ее самому варварскому обращению, не поленившись сходить на конюшню за кнутом. От наказаний таких, какие почти неделю длились, Марфа Ивановна ослабла здоровьем и скончалась в Покровской больнице, не уличив мужа в своей погибели и на смертном одре. С той поры я в разных трактирах обретался, стараясь Сергею Степановичу на глаза не попасться.

— Эк ты жук какой, — то ли возмущенно, то ли восхищенно заметил Пашка. — Муж из-за таракана такого, из-за дряни этакой законную жену кнутом забил. Ну, теперь я знаю, какая у него к тебе претензия. Теперь я понял, почему он велел тебя не проучить где-нибудь в темном переулке, а обязательно сюда доставить.

— Господа хорошие, — с тоской произнес Марсель Прохорович, — неужели среди стен, где моя трудовая сноровка состоялась, мне нынче умирать судьбой отведено?

— Зачем среди стен? — вяло произнес Петя, наконец-то открывший глаза. — Мы найдем, где тебя утопить. В канаве поглубже. Понял, обормот?

* * *

— Любезный Иван Григорьевич, — почти приторным голосом сказал Князь, — не хотели бы вы показать мне сокровища, которыми хвастались за столом?

Мяснов не успел ответить. В комнату вошел слуга и двинулся к хозяину. Бандитский атаман грозно взглянул на него — как смеешь прерывать важный разговор! Однако малый, обряженный в красный кафтан, считал, что его весть еще важнее.

— Иван Григорьевич, — торопливо сказал он. — Я во дворе приметил Матвея, кем-то оглушенного. А Султан — убит.

Реакция Князя была мгновенной. В несколько прыжков он пересек комнату, распахнул окно — казалось, не раскройся сразу, выставил бы одним ударом — перегнулся через подоконник, свистнул. Тотчас снизу донеслись два коротких свистка. Князь обернулся к хозяину дома, на лице которого впервые за эту ночь появилось нечто похожее на удивление. Сам же Князь явно успокоился.

— Я не мог на ваших сторожей положиться, — сказал он. — Перед парадным входом Волдырь на шухере стоит, он мне ответил — мол, все в порядке. А то я уж решил, что нас Чека обложило. Насчет гостя надо выяснить поскорей.

Однако новость о том, что кто-то неизвестный бродит по его собственному дому, не произвела на Ивана Григорьевича большого впечатления.

— Так это точно не Лубянка пожаловала? — спросил Князя камердинер Павел.

— Чекисты собак не душат, — ответил Князь. — Брезгуют. Они бы твоего кобеля из наганов уложили. Ладно, хватит трепаться. Ты у своего туза в валетах?

Павел сперва не понял вопроса, потом, подумав, кивнул.

— Пусть Иван Григорьевич и дальше о царском венце мечтает. Командуй ты. Сколько вооруженных ребят здесь?

— Восемь человек. Считая этих двоих.

— Всех сюда. Дылда, беги в зал, всех наших сюда пришли, а сам сторожи купцов.

Через две минуты кабинет был набит людьми. Слуги Мяснова в кафтанах (кто с ружьями, кто с револьверами) недоверчиво поглядывали на княжеских ребят. Что же касается хозяина, то тот незаметно удалился в сопровождении двух слуг.

— Сколько коридоров на втором этаже? — спросил Павла бандитский атаман.

— Два, — ответил камердинер.

— Пусть пойдут по трое: двое мясновских и мой жиган, — сказал Князь. — Надо пройти оба коридора. Еще трое во дворе пошуруют. И это… Других ламп, поярче, в доме нет?

— У нас есть и электричество, — ответил Павел. — Только мы его жжем, когда хозяина дома нет. Больно Иван Григорьевич не любит французскую лампочку.

— Быстро включи, — распорядился Князь. Павел не стал с ним спорить. Он выскочил на лестницу и спустился вниз.

— Сейчас! — раздался его голос. — Реостат не видно.

— Ищи его скорей! — крикнул Князь.

Почти в ту же минуту повсюду, в коридорах и комнатах, загорелись лампы.

И тут же на весь дом прозвучал вопль одного из бандитов:

— Вот они, суки гадюшные!

* * *

Когда Назаров прозрел, то понял, что его ослепило. За последние часы его глаза отвыкли от сильного электрического света. А мощная лампочка (купец их не жаловал, но когда поддался настояниям жены, то приобрел самые яркие) включилась прямо над его головой. Почти одновременно Назаров услышал чей-то изумленный голос:

— Вот они, суки гадюшные!

Все еще щуря слезящиеся глаза, солдат поднял голову. Шагах в пятнадцати от него, в другом конце коридора, стояли трое: два лакея в кафтанах и белых шапках, оба с ружьями, и коренастый парнишка с пистолетом. Последний радостно орал:

— Сюда, урла, вот они!

Ослепленный Сосницкий хлопал веками.

Назаров поднимал руку с маузером, а его мозг, как фабричная контора, производил полный расчет всему дальнейшему течению боя: укрыться можно лишь в своей тени; уложить двоих, троих, и конец, но когда в узком проходе начнут палить шесть дурней сразу, хоть одна пуля обязательно найдет цель; и раненому никуда не отползти.

Слуги переминались, нерешительно поднимая ружья, как гимназисты, впервые приглашенные дядей-барином на заячью охоту. Зато жиган целился из своего пистолета. Пришлось товарищу Назарову выстрелить в него, пришлось попасть — и отброшенный маузерной пулей жиган сполз по стенке.

Потом Назаров распахнул ногой дверь в библиотеку и, ухватив Сосницкого за руку, влетел туда вместе с ним. За секунду до этого напарник успел два раза пальнуть из браунинга. Краем глаза солдат успел заметить, что один из нападавших покачнулся; нижний край его белой шапки покраснел, а цвет кафтана не изменился — он и так был красным.

Еле удержавшись на ногах после прыжка, Назаров захлопнул дверь. Видимо, свет в библиотеке не был выключен с прежнего раза — лампочка зажглась и здесь.

В тот же миг в коридоре началась настоящая канонада. Хотя палили с близкого расстояния, солдат все же смог различить, что огонь ведется и из ружей, и из пистолетов, и из винтовок.

Сосницкий уже окончательно опомнился и, засунув пистолет в карман брюк, подскочил к самому маленькому книжному шкафу. Вместе с Назаровым они забаррикадировали им дверь. Теперь было можно сделать полный вдох и выдох. Сделав, они вдвоем подбежали к окну, выглянули наружу. Внизу чернел двор, замощенный камнем.

74
{"b":"17697","o":1}