ЛитМир - Электронная Библиотека

Сестра Бонавентура не могла вспомнить, чьи это стихи. Впрочем, сейчас она почти ничего не могла бы вспомнить, настолько была потрясена и взволнована. Что-то случилось и с ней самой, что-то, чего она смутно ждала всю жизнь и чего всю жизнь страшилась. Решимость, желание действовать постепенно просыпались в ней, пугая и завораживая. Она посмела спорить с доктором, а раньше никогда бы не решилась на такое. Но все это ради Патрика. «Боже, — прошептала она, — благодарю тебя за то, что ты дал его мне. Сохрани же его и… и меня для него».

Первым, что увидел, проснувшись утром, Гильгамеш Макгрене, были лежащие на стуле рядом с его кроватью детские штаны. Рядом радостно улыбалась сестра Бонавентура.

— Ну, одевайся!

— Это что, для меня?

— Конечно, все это для тебя. Смотри, вот еще рубашка, свитер… Давай, вставай, я пока выйду и буду ждать тебя в коридоре.

Гильгамеш встал и растерянно взял в руки рубашку. Да они, что, смеются, что ли, над ним? Разве сможет он все это на себя натянуть? А эти джинсы? Даже если молнию застегнуть удастся, он ведь и шагу сделать в них не сможет. Однако его опасения не оправдались. Одежда, которая показалась ему на первый взгляд такой смехотворной и тесной, неожиданно пришлась ему впору. В этом маскарадном костюме он осторожно вышел в коридор и смущенно посмотрел на сестру Бонавентуру.

— Ну, как я?

— Замечательно!

— Вы извините, если сейчас мы выйдем на улицу, то мне ведь надо еще шляпу. Я не нашел ее.

Она улыбнулась:

— Мальчики не носят шляп. Сейчас не холодно. Пошли.

Они медленно прошли через весь коридор, спустились на первый этаж, пересекли холл и оказались перед большой стеклянной дверью. Гильгамеш замер на какое-то мгновение, потом решительно толкнул ее и вышел.

— Что же, неплохо! — Прямо перед ним, наверху, вокруг него — всюду было небо. Удивительно небесное, неожиданное, голубое небо, встречи с которым он ждал так долго. А чуть пониже, специально для него, конечно, кто-то поставил дома, воткнул в землю деревья, нагнал людей, приказав им сновать туда-сюда, делая вид, что они и не замечают Гильгамеша. Да, все было почти как настоящее, но всюду тем не менее чувствовалась какая-то ненатуральность. Да, несомненно, мир был иным, когда он видел его в предыдущий раз. Гильгамешу стало холодно, и он зябко повел плечами.

— Ну, пойдем? — Сестра Бонавентура взяла его за руку и повела по скользкой дорожке.

Только в автобусе, как и раньше, переполненном и грязном, он немного пришел в себя и поверил в реальность происходящего. У него закружилась голова, и он оперся лбом о стекло…

— Боже, боже всемогущий, — шептали ее губы, — направь меня, не дай мне ошибиться. Сохрани этого мальчика, которого ты послал мне, чтобы наполнить мою жизнь смыслом. Благодарю тебя, господи!

Она жадно вглядывалась в еще так мало знакомые ей, но уже такие дорогие черты его лица, одновременно страшась того, что произошло, и радуясь этому. Жизнь полна опасностей, особенно теперь. Значит, выпало ей охранять это юное существо, заботиться о нем… Кто знает, может, радость эта обернется горем, может, суждено этому мальчику разбить ее сердце… Ну да будь что будет…

«Привет тебе, сладостный глас…» {7}

— Эй, тише! Тише, я сказал! Все — тихо. Мы уже начинаем. Все помнят «Отче наш» наизусть, я надеюсь?

Всеобщее разочарование.

— Ну, ну, не гудите. Хорошо, тогда сейчас немного для начала споем… «Дева Мария, будь милостива ко мне».

— Ссссссеосс…

— Ну, ну, прекратите, прекратите же, наконец! Должен же я придерживаться программы, черт возьми! Тихо! Или я всех здесь запру до ночи!

Все вздрогнули. Не ждали такой суровости от этого молодого и явно неопытного преподавателя, который должен учить их ирландской народной музыке и пению, сопровождая свои занятия, как было обозначено в методических разработках, «обязательными отступлениями религиозного и общекультурного содержания, как-то: духовная поэзия, история ирландской литературы, история страны и проч.».

Класс замолк, ожидая дальнейшего развития событий.

— Ну хорошо, ребята, если вы не хотите петь, тогда почитаем очень миленький рассказик, его еще Пирс {8}включил в свою хрестоматию. «Кэтти и ее муж». Кто-нибудь его уже читал?

— Это как у него в чашке с молоком была мышь?

— Да, да, про это. Кто читал — повторит, а кто не читал — узнает.

Шемас сам понимал, что можно было бы выбрать рассказик и поприятнее, особенно перед обедом. Но этот антисанитарный опус был рекомендован в программе по внеклассному чтению, к тому же он чем-то очень нравился ему самому еще с детства, наверное — трагической безысходностью своего финала: «Не пойму я этих мужчин! Молоко с мышью он пить не хочет, а без мыши — ему тоже не нравится».

Ребята сидели тихо, потом в классе начал нарастать шумок. Шемас понимал, что основной причиной было желание привлечь к себе его внимание, и поэтому не обижался. На первой парте толстяк Даффи усердно делал вид, что не может сдержать икоту, на задних партах — группа мальчиков из Дублина не менее усердно делала вид, что не понимает его донегольского выговора (как будто он учил язык не по тем же учебникам и пленкам, что и они!). Михал (ох уже этот Михал!) громко выкрикивал что-то по-английски, демонстративно не желая подчиняться «правилу Гэлтахта» — говорить только по-ирландски. Но Михалу, видно, никакой закон был не писан, самый младший в богатой семье, он привык, не стесняясь, обращаться к старшим с любыми вопросами.

—  Шемус[2]

— «Шемас», Михал!

—  Шемус, а вы, правда, делали такое питье из коки?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Нет, правда, я же слышал. Вы туда клали аспирин, да? В обычную коку? Вы много еще такого умеете?

— Да нет, не делал я ничего такого, не нужно мне это. Знаешь, кто я? Я дрозд!

— Шемас, если вы — дрозд, тогда я буду синица, — засмеялся обычно тихий и застенчивый Шон.

Шемас улыбнулся:

Ах, если был бы я дроздом,

Я б не свистал, как дрозд,

А полетел за кораблем,

Что милую увез!

Кто-нибудь помнит, чьи это стихи?

Молчание.

Шемас и сам этого не помнил, кажется, их написала одна девушка, с которой он вместе учился в университете. Впрочем, неважно.

—  Шемус, а вам кто-нибудь говорил, что вы ненормальный?

— Михал, я окончил школу с тремя грамотами, учился еще в музыкальной школе и, наконец, кончил университет.

—  А Кэвин говорил, что вы делали какое-то особое питье из коки.

— Михал, в моем мизинце больше ума, чем в твоей голове.

—  Нет, Шемус, вы правда ненормальный. Когда меня родители сюда запихивали, они мне не говорили, что я должен буду жить в одной комнате с ненормальными.

— Дурак дурака видит издалека.

—  Ой, а что это вы сейчас сказали, я не понял.

— Вырастешь, узнаешь.

Михал повернулся и побежал вниз на берег.

Сейчас, вспоминая все это, Шемас понимал, что был не прав. Он не должен был подчинять себе волю этого мальчика, причем таким дешевым способом. Он окружал себя таинственностью, что делало его опасно привлекательным в глазах этого юного наглеца, который привык или к слюнявому обожанию, или к занудной морали взрослых. Как бабочка к свече, летел он к тому, чего не понимал.

—  Шемус, я таких, как вы, еще не видел. А вы правда играли в группе «Горячая блевотина»? Ой, Шемус, а почему вы, когда причесываетесь, смотрите на эту стену? Зеркало же висит сзади.

— Я знаю, но в прошлом году оно было на этой стене.

—  Ну, ну вы даете! Нет, вы прямо совсем ненормальный!

— Не волнуйся, Михал, во всяком случае, я не являюсь социально опасным. Ах, тебе еще только тринадцать. Учись! Вот выучишь ирландский как следует, и я тебе дам почитать мою книгу, тогда ты все поймешь.

15
{"b":"177739","o":1}