ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Вторая «Зимняя Война»
Последнее письмо от твоего любимого
Огненные палаты
Русское искусство. Для тех, кто хочет все успеть
Меланхолия сопротивления
Как умеет любить хулиган…
Как говорить, чтобы дети слушали, и как слушать, чтобы дети говорили
Что скрывает кандидат?
Не уйти от соблазна
A
A

Мне тоже досталось — слетал с ним на свободный воздушный бой. Что он обо мне подумал, не знаю, а я могу сказать — генерал был настоящий истребитель. Дрался сильно, машину чувствовал прекрасно, а, главное, малейший промах противника не то, чтобы мгновенно схватывал, а вроде бы предугадывал. Как вы, не знаю, я в интуицию верю, можно даже сказать, преклоняюсь перед этим человеческим качеством. Интуиция у генерала была — дай бог каждому!

Совершенно для меня неожиданно генерал пригласил вечером зайти к нему в домик, в тот самый, где обычно ночевало только самое высокое начальство. За низким заборчиком, в окружении буйной сирени, аккуратных шпалер японской ромашки и немногих кустов худосочных роз стоял финский домик, вступать в который мне никогда прежде не приходилось. Не скрою, интересно было взглянуть на генеральское само собой разумеющееся великолепие.

Ковры были не из дорогих, но много. Полированная мебель теснилась, словно в комиссионном магазине. На стенах висели картины — гостиничные (так я их обозвал про себя): безвкусные, но обязательно в тяжелых рамах, в золотом охвате. Взглянул на весь этот интерьер мельком, я стал докладывать: — Товарищ генерал-майор, по вашему приказанию… — но он деликатно прервал меня и смеясь сказал:

— Какой генерал? Брось взгляд на мои штаны.

Тут только я заметил: на нем ярко-голубые тренировочные брюки с белыми ненастоящими лампасами, тренировочная рубашка, а на ногах — борцовки.

— Меня зовут Евгений Николаевич, — сказал генерал и неожиданно, без паузы поинтересовался: — Пьете?

— Если угощают, и когда угощаю сам, пью.

— Отлично! Для знакомства и лучшего взаимопонимания предлагаю по глотку коньяка.

Мы выпили по самой малости и, действительно, разговор покатил, как бы сам собой — легко и непринужденно. Минут через пять я понял, чего Евгений Николаевич от меня ждет. Его интересовал опыт воздушных стрельб, приобретенных нами там — и не просто статистика — кто сколько сбил, каков был расход боеприпасов на каждую пораженную цель, а в первую очередь — что приходилось преодолевать на пути к успеху.

Поняв, что он от меня ждет, я рассказал, ничего не тая и ничего не приукрашивая. Вести огонь по быстролетящим целям сперва было весьма затруднительно. Домашняя наша подготовка на конусах оказалась по меньшей мере бесполезной, если не вредной. И мы поняли это довольно скоро. Но понять — одно, а преодолеть какие-то прочные навыки, приспособиться к новым условиям, извиняюсь, совсем другое!

Евгений Николаевич слушал внимательно, старался не перебивать, а когда все-таки не мог удержаться, непременно извинялся: если позволите… с вашего разрешения… (Я каждый раз внутренне содрогался от удовольствия при этом). Он входил в мельчайшие детали, азартно изображал ладонями маневр противника в воздухе, увлекался, вроде сам участвовал в деле, переживал и нет-нет да спрашивал:

— Так что вы думаете, нам надо теперь делать?

— Кому, простите, — нам? — спросил я вовсе без задней мысли. Но ему что-то не понравилось, может быть не в словах, а в интонации, хотя я был уверен — никакой иронией в моем вопросе и не пахло.

— Летному составу Военно-воздушных сил. — сказал с излишней, мне показалось, торжественностью Евгений Николаевич и поглядел на меня осуждающе.

— Разрешите, как говорится, в порядке бреда, товарищ генерал?

— Давай.

— Когда самолет летит низко, тень машины перемещается, по земле с той же скоростью, что и машина. Верно? Теперь представим: цель несется над полигоном, где, понятно, никаких людей, где можно обеспечить полную безопасность, и тренирующийся летчик стреляет по тени. Думаю, так мы получим условия, более приближенные к истинным, чем при стрельбе по медленно перемещающемуся конусу.

— А контроль попаданий? — спросил генерал.

— Стреляем разрывными и фотографируем разрывы…

— Постой-постой, для чего тогда пушки? Тогда хватит и одного фотокинопулемета. В воздушных боях мы контролируем попадания, тренируемся с голым фотокинопулеметом…

Можно было ответить: не столько тренируемся, сколько должны тренироваться. Почему-то с фотоконтролем у нас все постоянно шло через пень в колоду — или пленки не было, или каких-то самых незаменимых реактивов не доставало, случалось сержант, в чьем ведении находилась обработка пленки, оказывался в кухонном наряде. Но я сказал о другом: психологически — хуже, если голый кинофотопулемет… Машина должна дрожать в ярости, мне надо видеть трассу, чтобы верить и чувствовать — веду огонь!

— Занятно рассуждаешь. А не будет ли слишком рискованным выход из атаки? — как бы разговаривая с самим собой, произнес тихо Евгений Николаевич и вскинул на меня взгляд: — Земля-то близко-близко получается… Заманчиво предлагаешь, хотя и рискованно.

— А жить, Евгений Николаевич, если подумать, тоже ведь рискованно. Но приходится.

— Трепло! Жить — рискованно… Как повезет… другому от собственной жены ежедневная погибель, а кто-то от начальства кончается. Ну ладно, давай попробуем зарисовать все — как цель пойдет, где солнце будет, откуда заход строить.

Мы рисовали долго и тщательно. Кое о чем спорили, соглашались, снова расходились во мнениях. Я совершенно позабыл, с кем имею дело. Евгений Николаевич был для меня начальником совершенно недосягаемой высоты, а мы вот так — летчике летчиком… и ничего. Где-то часов в одиннадцать он вдруг спросил:

— Неужели ты жрать не хочешь?

— Столовая давно закрылась, — сказал я, взглянув на часы. — Могу пригласить к себе, ужина не будет, но что-нибудь пожевать найдем.

— А жена? — с нескрываемой опаской спросил Евгений Николаевич. — Жена не спустит нас с лестницы?

— Жена у тещи, в Ленинграде. Дочка спит и ее пушкой не разбудить, так что — никаких проблем.

Мы ужинали на кухне. Еда не заслуживала внимания — обыкновенные консервы, что нашлись в доме, соленые огурцы собственного изготовления… А вот разговор, во всяком случае несколько его аспектов, я думаю, вспомнить стоит.

— Не любишь ты начальство, — сказал Евгений Николаевич. — На аэродроме еще заметил, когда задачу на воздушный бой тебе ставил. А почему — не можешь объяснить?

— Если начальство мешает человеку быть самим собой, если оно требует — думай, как я… Нет, даже не думай, а делай вид, будто думаешь именно так, за что же мне любить такое начальство?

— Те-те-те-те, все что ли начальники такие? Вот у вас — в полку? Все?

— Как сказать, Батя, то есть капитан Гесь, комэска наш, конечно, не такой… — Я мучительно думал, кого же назвать еще, но Евгения Николаевича, видать, мои характеристики старших офицеров не больно занимали.

— Даю вводную. — сказал он, не дожидаясь новых имен. — Служат пять лейтенантов. Более или менее благополучно карабкаются по служебной лестнице вверх. По прошествии скольких-то лет становятся они, скажем, майорами, теперь слушай внимательно! Из училища приходят новые лейтенанты и обнаруживают, что майоры, поносившие в свое лейтенантское время своих начальников, стали, как две капли воды, похожи на своих предшественников. Почему? Только не спеши отвечать. Осторожненько взвесь все, подумай, я тебе еще напомню при случае этот разговор, вот тогда и ответишь…

Потом, по какому-то поводу я сказал: «Как известно, повторение — мать учения», — пытаясь этой банальностью возразить Евгению Николаевичу.

— Ты уверен? — незамедлительно отреагировал он. — Всегда? А не становится ли хваленое повторение злой мачехой, когда ничегошеньки, кроме механических сотрясений воздуха за ним нет? Помнишь мысль Экзюпери — летчика делают воздух и самолет?! Тут есть над чем поразмыслить. Еще старший Райт говорил: чтобы овладеть верховой ездой, существуют два способа — вскочить на лошадь и удерживаться в седле; а можно, сидя на заборе, сперва изучать все повадки коня, его скачки, а уж потом идти на сближение.

И он снова не дал мне ответить, что разумнее и лучше? Велел думать. По его убеждению, как я понял, летчик должен постоянно размышлять. Сперва — за себя, потом — за своего начальника, чтобы соображать, чего от тебя требуют и почему? И еще следует думать о тех, кто с тобой в одном самолете летит, как они себя ощущают, когда ты, например, без особой необходимости вводишь самолет на пятикратную перегрузку или закладываешь кренчик градусов в семьдесят пять…

9
{"b":"177819","o":1}