ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Но Лев пока не понимал, к чему он клонит. И высказал, наконец, вслух ту мысль, которая с самого начала разговора вертелась в его голове.

– Белое войско Армагеддона создано для истребления еретиков. Те, чьи тела сожжены и пепел развеян по ветру, не смогут по зову черных труб встать под знамена сатаны и выйти заодно с бесами на поле последней битвы. Сжигая еретиков и ведьм живыми или мертвыми, мы уменьшаем силу армии преисподней.

От его взгляда не укрылась саркастическая усмешка Торквемады, и Лев счел нужным добавить:

– Ты можешь в это не верить. И я могу не верить. А они верят! – он простер руку в сторону окна, за которым в ожидании очередного аутодафе шумели нетерпеливо белые воины – фанатики и приблудные. – И без этой веры назавтра от войска останутся одни воспоминания. И от нас с тобой тоже!

– Ну, от меня вряд ли… – таинственно произнес Торквемада. – А от тебя может быть.

И не успел Князь Света обидеться, как оказалось, что обижаться на Торквемаду очень даже недальновидно. Потому что предложение его с лихвой искупало любые неучтивые слова.

– Ты, возможно, слышал: недавно в Таборе учредили Западную империю, а императора выбрать не могут. Тебе стоит задуматься, пока место вакантно. Заодно и воины твои разомнутся. Очистить от скверны целую империю будет потруднее, чем выгнать всех жителей из Москвы.

45

Старый мастер Даниил Берман задумался об уходе из города еще в те часы, когда в Кремле, поминутно свергая друг друга, правили фюреры. Время их правления действительно измерялось часами, и тем не менее они успели не только объявить гонения на евреев, но и начать их на практике.

В те часы, когда к территории ЗиЛа приближалась лавина поджигателей, и сообщения с улиц напоминали фронтовые сводки, это решение созрело окончательно.

А после того, как один из фюреров переквалифицировался в инквизиторы, мастеру Берману попросту не оставалось ничего другого, кроме как бежать из Москвы без оглядки. Он был слишком стар, чтобы снова угодить в тюрьму, но еще не настолько стар, чтобы с легкой душой сунуть голову в петлю.

Завод имени Лихачева в эти дни напоминал осажденную крепость. Его директор отказался допустить на территорию завода белых воинов Армагеддона, за что сам был объявлен ересиархом и внесен в черный список инквизиции под почетным номером в верхней двадцатке.

Завод, однако, находился под защитой спецназа, а его собственная охрана могла дать белым воинам сто очков вперед, но самое главное – Князь Света Лев не хотел ссориться с Кремлем. Поэтому он дал своим людям команду оставить ЗиЛ в покое.

Но команда – это одно, а исполнение – совсем другое. Неугомонные фанатики с оловянными глазами проникали на территорию любыми путями, несли бессонную вахту под забором, и зиловцы, которые не удосужились сбежать пораньше, жили теперь в постоянном страхе, не выходя за территорию и не удаляясь сильно от административного здания, которое охранялось особенно надежно.

Понятно, что ни о какой плодотворной работе и речи не шло. При первой возможности народ утекал с завода через метро «Тульская», а когда Кремль попытался пресечь этот процесс, усилив посты на станции и категорически приказав штатских вниз не пропускать, заводская охрана однажды ничью без лишних разговоров разогнала усиленный караул.

Он ведь только по названию был спецназовский, а на самом деле состоял из пацанов, пошедших на службу Аквариуму за кусок хлеба.

В этот самый день мастер Даниил Берман со всей семьей и спустился в подземелье.

Заводская охрана шла следом. На заводе уже никого не осталось, и задержать беглецов не мог никакой спецназ.

Даже директор завода сбежал вместе со всеми. У него тоже появился стимул.

Накануне беспризорные мальчишки, способные проникать в любые щели, принесли на завод листовку, в которой сообщалось, что президент Экумены Гарин собирает в Белом Таборе первый караван для отправки к нефтяным месторождениям и ему срочно требуются инженеры и рабочие, готовые потрудиться на ниве возрождения цивилизации.

В Таборе, однако, желающим объясняли, что караван собирается не здесь, а за Можаем. И показывали дорогу.

На вопрос, что такое Можай, табориты охотно давали ответ:

– Это поселок такой. Сто первый километр от города.

И махали рукой в сторону запада.

Самые настырные и любопытные имели шанс выведать некоторые подробности. Например, что Можай – это последнее большое селение Таборной земли. Расположено оно примерно там, где до Катастрофы был Можайск, и славится тем, что в нем есть мост через Москву-реку.

Известно, что Белый Табор мог похвастаться только лодочным перевозом и паромной переправой. Ближайшие мосты были в Москве. Или в Можае.

Река там сужалась настолько, что построить деревянный мостик не составляло труда. А вверх по течению сменяли друг друга три хутора – Коровий Брод, Партизанский Брод и Лягушачий Брод.

Названия говорили сами за себя. Здесь истоки Москвы-реки были уже совсем близко, и еще здесь, у водораздельной гряды, начинался партизанский край.

Банды дезертиров, обосновавшиеся в этих лесах, были не столь многолюдны и многочисленны, как на юге и на востоке, но все же они доставляли немало осложнений таборитам и истринским дачникам. Причем последним больше, чем первым, потому что табориты умели эффективно бороться с партизанами, а у дачников с этим были проблемы.

Так продолжалось до тех пор, пока на Можайском мосту не встретились Жанна Девственница, королева Орлеана, и Соломон Ксанадеви, Царь Востока.

О чем они говорили, никто из свиты, оставшейся по обеим берегам реки, не знал. Но буквально через день самая крупная из партизанских банд неожиданно для всех перешла на сторону Орлеанской королевы. И ходили слухи, что ее вожак перед этим имел короткую беседу с одиноким воином из секты маздаев.

Весть об ассассинах Царя Востока дошла и до этих мест.

И когда московские беженцы дошли до Можая, где собирался караван, партизаны уже мирно тусовались у моста. У них тут было свое дело.

Сюда стекались маздаи доброго пути – рабы и рабыни Царя Востока, которых он подарил своему верному караванщику по фамилии Караваев. А караванщик делал свой маленький бизнес – продавал их воинам и купцам королевы Орлеанской на Можайском мосту.

Там, за мостом, уже не действовал закон о правах и свободах. В имперской канцелярии придерживались иного мнения, но королева Жанна в день исторической встречи, еще не сойдя с моста, объявила во всеуслышание на оба берега:

– Нет империи без императора и нет законов империи без подписи императора. И никто не будет коронован и назван императором без моего согласия и участия. Я королева и здесь моя земля, и императорский венец отдан мне на хранение.

Царь Востока, который при этом присутствовал, не возразил ни словом.

Наоборот, он освятил за мостом новое святилище маздаев и по всей Экумене, от края до края, передавали из уст в уста слова его проповеди:

– Нет границ для учения истины и нет ему пределов от восхода до заката. Трудна дорога в священный город Ксанаду, но еще труднее станет она для тех, кто хочет унизить тело, чтобы возвысить дух. Нет пути к устью тому, кто не был у истока. Недостоин смерти на полях рассвета, кто не сеял семена жизни на нивах закатных. Так говорит Заратустра.

И потекли к новому святилищу паломники. Это как раз совпало с новой волной беженцев, и их встречали еще на дальних подступах к Можаю, окружали всяческой заботой и между делом объясняли, что нивы закатные лежат дальше к северу, у священных озер и источников.

Тут очень пригодились родники, которые наполняли водой истоки Истры. Их немедленно объявили священными, и паломники, не задерживаясь надолго у моста, продолжали путь дальше, своими ногами превращая партизанскую тропу в торную дорогу.

Те, кого охмурили маздаи, сдавались в рабство сразу за мостом, где их ждали жрецы святилища. Если надо, они могли продиктовать и формулу посвящения.

40
{"b":"1783","o":1}