ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

И когда помещик послал узнать, находится ли инокиня Анна все еще в скиту, ему ответили, что да, находится, но ни с кем видеться не желает, ибо денно и нощно молится о спасении душ заблудших овец, что ныне, аки волки, совершают кровопролитие.

Говоря это, честные монахи руководствовались принципом, согласно которому ложь во спасение не есть грех.

Но Стихотворец под влиянием неожиданных событий, среди которых первым было повальное бегство крепостных вслед за вольными хлебопашцами и побиение стражников и надсмотрщиков, которые пытались этому помешать, слегка повредился рассудком.

Особенно плохо на него подействовало появление непосредственно в его усадьбе небольшого отряда валькирий с копьями, пиками, мечами и ятаганами. Обилия холодного оружия исключительно эффектно выглядело в сочетании с обилием нагой плоти. Одна из валькирий была голая совсем, но на голове имела золоченый шлем древнегреческого образца, неизвестно откуда взявшийся.

Стихотворец ожидал, что амазонки, настроенные весьма воинственно, примутся громить усадьбу – но они только напились воды и забрали всех лошадей.

Однако же помещик все равно понял, что пора удирать. Даже верные слуги и те разбежались, как зайцы, успев лишь поделиться последними новостями – что рабы восстали по всей Шамбале, и теперь их бывшим хозяевам несдобровать. Убивать будут всех, не разбирая, кто хороший, а кто плохой.

Сам Стихотворец считал себя хорошим, но далеко не все крепостные были с ним в этом согласны. Во всяком случае, ни один не остался с ним в дни начала смуты.

Но переклинило помещика не на этом. Осознав, что он все потерял, Стихотворец возжелал то, чего никогда не имел.

Еще в самом начале, дав Стихотворцу землю, стражу и крепостных, у него отняли самое желанное – Жанну Аржанову, девственную красавицу. Сначала ее взял под защиту Востоков, сердечный друг и мудрый человек, который застращал помещика амазонками, а потом она скрылась в скиту, где Стихотворец не мог ее даже видеть без особого на то разрешения.

Но теперь в Шамбале восстание. Все рушится, и даже монахи обоего пола покидают обитель, чтобы принять участие в разбое и грабеже. Даже если Жанна по прежнему в скиту, другие девицы, бывшие крепостные, убежали оттуда точно, на этот счет сведения у Стихотворца были вполне достоверные.

А раз так, то ничто не мешает Стихотворцу выкрасть из скита еще одну монахиню – свою возлюбленную, изначально ему предназначенную.

Верные слуги разбежались не все. Остались с хозяином два амбала, совершенно неспособные думать самостоятельно и по-прежнему ожидавшие его приказаний. И еще какие-то головорезы то появлялись, то исчезали, как видно размышляя – то ли самим убить хозяина и отдать его голову восставшим в знак лояльности по отношению к ним, то ли наоборот, взять его под защиту и бежать вместе.

Короче, когда Стихотворец решился штурмовать скит, у него под рукой оказалось человек семь головорезов. Помещик задурил им голову сокровищами, которые якобы спрятаны в обители – и бандиты помчались в скит вперед него.

Отца Серафима, который вышел им навстречу с крестом в руках, сбили с ног и чуть не затоптали, но тут выскочили другие монахи и монахини, навалились массой, и оказалось, что семи бойцов отнюдь недостаточно, чтобы этой массе противостоять.

Стихотворец ворвался в скит один и спугнул какую-то юную послушницу, которая истово молилась перед иконой. Но обезумевший помещик догнал ее и взревел:

– Где Анна?

– Я Анна, – прошептала послушница, которая не знала, что ложь во спасение не есть грех, и сказала поэтому правду.

– Да не ты, другая! – рявкнул Стихотворец, но тут в темное и мрачное помещение, освещенное только лампадами и одной свечой, ворвался кто-то в черном и над головой Стихотворца загремел густой бас:

– Остановись, безбожник!

Стихотворец узнал голос дьякона, который считал, что несть грех умерщвление упорствующих еретиков, и присел от ужаса, потому что в воздетой руке священнослужителя увидел внушительных размеров дубинку. Таким орудием можно запросто раскроить голову с одного удара.

Стихотворец ударился в бегство, но бежать было, собственно, некуда. И неизвестно, чем бы все это кончилось, не будь стычка на улице столь успешна для монахов.

Они очень быстро вывели двоих головорезов из строя, а остальных принудили к поспешному отступлению. Отец Серафим вошел в трапезный дом как раз вовремя, чтобы предотвратить смертоубийство. Дьякон загнал Стихотворца в угол и уже поднял дубину для завершающего удара.

– Не смей! – крикнул ему иеромонах, но дубинка уже опускалась. Единственное, что смог сделать диакон – это слегка изменить направление удара, так что он пришелся не по голове, а по плечу.

Стихотворец с воем повалился наземь, и отец Серафим бросился к нему.

Дьякон стоял рядом, виновато опустив руки.

Когда заботу о раненом приняли на себя монашки, иеромонах в гневе обратился к дьякону с упреками.

– Как смел ты поднять меч на безоружного?! Как смел ударить того, кто не оказывает сопротивления?! Или ты забыл, что Господь заповедал нам милосердие?

Дьякон поднял на безоружного не меч, а дубину, но это вряд ли могло служить оправданием в глазах отца Серафима. Когда один из двух раненых головорезов умер, Серафим наложил епитимью на всех монахов, хотя погибший был вооружен и не только оказывал сопротивление, но и первым совершил нападение, нанеся ножевые раны нескольким инокам, среди которых были и женщины.

А виновника всей этой заварухи, помещика Стихотворца, отец Серафим оставил в скиту до излечения, сказав:

– Дьявол вошел в его сердце, сатана смутил его душу. Так вините дьявола и проклинайте сатану, ибо человек слаб, а нечистый силен. Молитесь о душе грешника, и он избавится от наваждения диавольского, молитесь о нем – и он очистится.

А Стихотворец в это время, изнемогая от боли, пытался встать, восклицая:

– Они придут за мной! Мне надо бежать!

Но снова падал на постель и никак не мог успокоиться, пока Серафим не сказал ему:

– Не бойся. Господь не допустит врага в святое убежище. А я не отдам тебя в руки одержимых сатаною.

Стихотворец боялся вовсе не дьявола, но эти слова успокоили его, и в последующие часы он только тихо стонал, потому что удар дубиной по плечу был все-таки очень силен.

79

Восставшие крепостные Александра Сергеевича Стихотворца с упоением разносили в клочья фазенду рабовладельца Балуева и за этим занятием неожиданно вспомнили, что усадьба их собственного притеснителя осталась неразгромленной. Эта очевидная несправедливость ввергла их в настоящее неистовство, и они, самовольно покинув войско, поспешили назад, чтобы не дать Стихотворцу уйти.

Однако крепостных ждал полный облом. Когда они, усталые и голодные, добрались до места, выяснилось, что их кто-то опередил. Скотину, которой и так было немного, увели подчистую, усадьбу сожгли, а по полям и огородам будто Мамай прошел.

Утолить голод было нечем, и жажду тоже, потому что в колодец бросили мертвеца, а река лежала далеко в стороне, у скита.

Вспомнив про скит, крепостные возрадовались. Наверняка у монахов есть запас продовольствия, так что будет чем утолить голод и жажду.

– Айда к монахам! – крикнул атаман бывших крепостных, и ватага, собрав последние силы, устремилась к реке.

Иеромонах Серафим вышел им навстречу с иконой Богородицы в руках и издали громким, хорошо поставленным голосом задал первый вопрос:

– Что вам надо?

– Не бойся, не тронем, – ответил атаман, опуская руку, в которой был зажат здоровенный топор.

– Я не боюсь, – ответил священник, поднимая икону повыше. – Со мною Бог и все его ангелы и святые мученики. А вы боитесь ли геенны огненной, или сатана затмил ваш разум и пленил ваши души, и изгнал из сердец страх Божий?

И так страшен был этот громовой голос, что многие из ватаги крестились, а некоторые даже на колени упали. Особенно поражены были женщины – из тех что дошли, а их было немного. Но и сам атаман перекрестился топором, чем разгневал иеромонаха еще сильнее.

66
{"b":"1786","o":1}