ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Спал ли Зураб Арагвский после кровавого ночного разгула? Нет, князь торопился, и, лишь поголубели выси, он и пятьсот арагвинцев, вскочив на отборных коней, двинулись по направлению к Схвилос-цихе.

Хотя Метехи и походил на пустыню тринадцати сирийских отцов, но Зураб велел остаться двумстам дружинникам и, продолжая поиски оставшихся в живых, никого, даже слуг, не выпускать из замка два дня. Остальные арагвинцы расположились у Тбилисских ворот.

Расставив везде верную стражу, чтобы никто из горожан не улизнул в замок Фирана Амилахвари, Миха пустился вдогонку за своим князем.

Напрасные опасения. Тбилисцы были в полном неведении. Шадиман? Но он гнал коня в противоположную сторону, стремясь попасть поскорее в собственный замок. Еще бы, только в Марабде он мог почувствовать себя в безопасности.

«Как странно, – думал Шадиман, беспрестанно взмахивая нагайкой, – почему шакал, такой опытный в коварстве и предательстве, не догадался послать за мной в погоню?»

«Как странно, – думал спустя несколько дней Саакадзе, – почему Шадиман, такой опытный в коварстве царедворец, не догадался тут же послать Вардана на быстром коне в Схвилос-цихе?.. Что бы произошло? Прибывший Зураб, сопровождаемый Фираном, направился бы в покои царя, якобы для приветствия, и попался бы в ловушку, наполненную дружинниками, где очень тихо без ведома князей, приверженцев Теймураза, был бы обезглавлен палачом Фирана. И… Симон, сопровождаемый князьями, вернулся бы в Тбилиси, дабы царствовать по своему вкусу, то есть заниматься шутовством. Шадиман? Тоже вернулся бы ко двору, где с неиссякаемым усердием вновь принялся бы чинить треснувший кувшин княжеского сословия. И тогда мне, Георгию Саакадзе, тоже пришлось бы вернуться… ибо неучтиво было бы не встретить царя Теймураза у стен Тбилиси и не швырнуть к его ногам голову, только не царя Симона, а князя Зураба Эристави. И тут же, не допуская въезда шаирописца в Тбилиси, объявить, что царь Кахети Теймураз Первый отрешен от картлийского престола… ибо ни народу, ни Шадиману, ни мне он ни к чему. Выходит, признали бы Симона? Нет! Симон в свое время тоже был бы сброшен с высокого трона и изгнан в замок Арша к своей доброй сестре Гульшари. А дальше?! Дальше, как давно определил: Александр Имеретинский – царь Картли-Кахети-Имерети… И…»

«Как странно, – думали день спустя князья. – Почему нам не внушил подозрения нежданный приезд арагвинского шакала, и еще больше – его приторная любезность к царю Симону? Никогда бы мы, князья Картли, не допустили… Чего не допустили? Въезд царя Теймураза в Тбилиси? Нет, не это, ибо мы все приверженцы царя Теймураза. Симон, вот кто помеха всем планам! Но разве плохо было бы заточить его в замке Фирана и потом тихо, с почетом и изъяснениями в любви, проводить до границы Ирана? Шах Аббас учел бы наш благородный поступок. И в случае… Хотя вряд ли Саакадзе впустит в Картли шахские орды, но… бесспорно, разумнее не раздражать шаха, мало ли что может произойти. Время бурливее воды, а вода дороже крови…»

Зураб ехал не спеша, как охотник, чувствующий, что жертва уже загнана и торопиться не к чему. Чувствовал он себя превосходно, как после хорошо проведенного праздника.

Но Миха недоверчиво оглядывал дорогу и рассылал дозоры в разные стороны: нет ли засады? Нет, все было мирно. Где-то на горной тропе скрипела арба и доносилась мелодичная урмули. На откосе чабан пас овец; их шерсть повторяла белизну снегов и дымчатость сумерек. Перебирая кругляки, тихо журчал ручей, так же как вчера и как будет журчать завтра. И даже солнце не опоздало выглянуть из-за горной вершины.

На крутых склонах пламенели маки. Дорога повернула направо, к возвышенностям, кое-где покрытым мелким лесом. Открывались картлийские дали, пересеченные линиями гор, строгих в своей законченности. Селение Квемо-Чала ушло вниз, скрываясь в зеленоватой дымке. Тишина наполняла лощину и звенела, как туго натянутая струна. Зураб самодовольно оглядел небо: «День! А минувшая ночь окрасилась настоящей, горячей кровью моих врагов… Каких врагов? А Шадиман, Гульшари, царь Симон? Их время придет!» Зураб захохотал, вспоминая безумную пляску Андукапара на зубчатой стене. И вновь его опьянял восторг торжества и, как на крыльях, поднимала новая сила достигнутого величия. Придержав коня, Зураб поправил золоченую стрелку, украшавшую шлем, и властно опустил руку на эфес фамильного меча.

Впереди высилась грозная крепость Схвилос-цихе, выставив, как передового бойца, неприступный четырехугольным донжон. В кольце прочих каменных стен и башен находился замок с крепостной церковью. Над крестом главенствовало знамя Фирана Амилахвари: на темно-коричневом поле светло-серый джейран гордо взирал на перекрещенные золотую стрелу и серебряное копье.

Зураб подал знак, рослый арагвинец приподнялся на стременах и затрубил в арагвский рожок, призывно, нежно. С площадки передовой башни тотчас отозвался рожок владетеля, радостно, дружелюбно. Стража торопливо открывала главные ворота, выстраиваясь в два ряда.

Шумная встреча в замке убедила Зураба, что и Фиран и князья в полном неведении. Завтра охота? Выходит, вовремя он приехал! Тогда сегодня празднование встречи князей.

Раздосадованный отсутствием не только Мухран-батони, но и Ксанских Эристави и Липарита, Зураб едко высмеивал непочтительных к царю владетелей, сам же, все больше вызывая удивление, беспрерывно пил за здоровье царя, выказывая ему почести и восхищаясь счастливым царствованием.

Симон Второй сиял, старался быть остроумным, но не мог.

Пили князья, по настоянию Зураба, огромными чашами, вздымали огромные роги!

Иногда Цицишвили напоминал о завтрашней охоте, но Зураб уверял, что вино может повредить только врагу царя. И князья с недоумением поглядывали на шакала. Неужели совсем от Теймураза отказался? Иногда Качибадзе-старший напоминал о шаири, так украшающих пиршество, и притворно сожалел, что он не стихотворец. Но скоро даже самые выносливые уже ни о чем не напоминали.

Сначала польщенный Фиран усиленно ухаживал за арагвским князем. Но внезапно Квели Церетели уставился на Зураба и торопливо шепнул что-то Фирану. Побледнев, Фиран притворился захмелевшим и несвязно залепетал какую-то чушь. Он не мог даже поднести кубок ко рту, ему стало явно плохо, и Квели Церетели как бы неохотно помог другу подняться и потащил его к выходу.

Царь Симон совсем размяк от удовольствия. Золотая чаша заменяла ему зеркало, и он, любуясь отражением своей головы, заверял Зураба, что сделает его первым вельможей в Метехи и главным полководцем Картли.

Было далеко за полночь, когда больше половины гостей свалилось под стол. А Зураб все подпаивал владетелей, мысленно проклиная их устойчивость. Не менее свирепо проклинал он своих врагов – Мухран-батони, Ксанских Эристави, Липарита и других, на которых мечтал с помощью меча излить свою ненависть. Но, конечно, он, Зураб, и не собирался не только покуситься на жизнь присутствующих князей, но и оскорбить их чем-либо, ибо все они приверженцы Теймураза – значит, и его.

А Фиран? Его учесть решена! Раз Андукапар улизнул от острия клинка владетеля Арагви, брат должен… Зураб оглядел дарбази: непонятно, почему хозяина замка нет? Обеспокоенный, он незаметно подозвал Миха и через плечо протянул ему наполненный рог.

Мсахури поклонился, отпил вино и громко произнес:

– Пусть веселье неизменно сопутствует тебе, батоно! – и совсем тихо: – Не тревожься, светлый князь: обнявшись и поддерживая друг друга, Фиран и Квели направились в сад.

– Пошли арагвинцев, пусть следят за ними.

Не желая напрасно волновать своего господина, Миха скрыл, что Фиран внезапно расставил стражу, приказав ни одного дружинника князей, тем более эриставских, в сад не пропускать.

Квели Церетели был далек от истины, но ему показалось крайне подозрительным, что Зураб, обычно хмурый, стал вдруг весельчаком, явно стремится напоить князей, а сам хитро, лишь для вида, прикасается к рогу. И Квели перестал пить, делая вид, что пьян до бесчувствия. Нет, ему не показалось: Зураб действительно облизнул губы, пристально вглядываясь в Фирана. Невольно Квели вздрогнул: меч Зураба зловеще поблескивал на поясе. Почему же все князья без оружия? Решение пришло внезапно.

67
{"b":"1795","o":1}