ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Имел? А теперь дикий «барс» разбогател?

– Нет, благородный князь Андукапар, дикий Моурави Георгий лишь оружие и коней велел отобрать. А Квливидзе дружески стукнул одного ополченца по макушке и такое закричал: «Что смотрите, черти? Надевайте княжеские куладжи, цаги, обсыпанные бирюзой! Папаху, чанчур, не забудь!» А чанчур уже скинул свою чоху – где только такую взял, наверно из кусков заплесневелого лаваша сшил, – скинул и схватил лучшую, цвета изумруда; затем куладжу князя стал натягивать на себя. Другие ополченцы тоже устремились к одежде, только выбежал вперед старый, как черт, глехи и такое прорычал: «Как можете вы менять свою почетную одежду „обязанных перед родиной“ на куладжи, опозоренные изменниками?» Будто буйволиным соком окатил ополченцев, так и отпрянули от богатств и тут же потушили жадный огонь в глазах. А тот, что успел руку всунуть в бархатный рукав, обшитый изумрудом, в один миг стянул с себя и отшвырнул куладжу, как продырявленный чувяк. О святой Евстафий! Лучше бы нож в сердце мне сатана вонзил! Лучшая куладжа, а изумруда на ней – как ячменя в конском навозе…

– Это я уже слышал, что дальше было? – оборвал царь.

– Дальше? Когда по повелению Моурави все дружинники моего князя и слуги, и даже дети, принялись растаскивать ковры, посуду – много серебряной, шелк, бархат, парчу – много персидской, я не противился, запоминал лишь: кто, что и куда тащит… Помогу, думал, князю найти. Моурави разгадал мои думы. Но как сумел, ведь не святой?! Только две молнии из глаз, как соколов спустил с цепок, и грозно мне крикнул: «Попробуй, собачий сын, выдать твоему Церетели людей, кожу с тебя сдеру! По праву рабы князя ими нажитое тащат к себе. А зайцу Квели передай: его не за богатство наказывают, а сам знаешь за что. Вот ополченцы в порванных чувяках отстаивают Картли от кровожадных ханов, которые не одни богатые замки для себя грабят…»

– Надуши свой рот собачьей слюной, сын шайтана! Как смеешь повторять клевету одичалого «барса»! Говори что следует!

– Иначе, хан, не могу, собьюсь, так запомнил… «на одни богатые замки для себя грабят, а жалкий котел из сакли тоже вытаскивают и к себе в Иран волокут».

– О, алла! Кто еще видел такого сына сожженного отца! – вскрикнул Хосро, обеспокоенно взглянув на Иса-хана. – Разве мои глаза не лицезрели, как возвращался дикий «барс» со своим стадом из Индии, или Багдада, или… Отовсюду тянул он для себя сундуки с ценными изделиями, тюки с неповторимыми коврами, или хурджини с золотыми украшениями, или ларцы с жемчугом и изумрудами для своей жены…

– Княжна Эристави, дочь доблестного Нугзара Арагвского, не нуждалась в захваченных украшениях! – запальчиво выкрикнул Зураб. – Она даже ларцы с драгоценностями, полученными в приданое, еще не успела открыть. А сундуки с парчой и бархатом, будто сор, в подвалах у нее валяются. К счастью для князей Картли, «барс» оказался глупцом: вместо того, чтобы выстроить самому себе мраморный замок, окружить его тройной стеной с бойницами и рвами, где его никто бы не достал, он взламывал багдадские и индусские сундуки и обогащал своих амкаров, заказывая им оружие, одежды и седла для оборванных ополченцев, похожих на того дурака, который хотел быть похожим на умного и дырявым чувяком отшвырнул куладжу, украшенную изумрудами.

– Яхонтами! – подхватил мсахури.

– Можно подумать, Арагвский князь усердствует по указке мужа своей сестры, – язвительно буркнул Андукапар.

– Если бы хотел усердствовать, то не убоялся бы схимника замка Арша. – Зураб выхватил из-за пояса тугой кисет: – Бери, мсахури, за верность своему князю и за честный рассказ о муже моей сестры!

Шадиман заерзал в бархатном кресле: «Волчий хвост, что он все ссоры ищет с Зурабом?» – и громко крикнул:

– Иди, мсахури, мы поможем твоему князю!

– Светлый царь, я еще не все сказал…

– Что? – взревел Андукапар. – Еще о благородстве дикого «барса» будешь петь?!

– Нет, князь, об этом все.

– Тогда убирайся! Мы все знаем.

– Царь царей, разреши главное сказать… Утром так определил: не стоит беспокоить князей, а сейчас, когда благородный князь Арагвский за правду наградил, хочу еще одну правду сказать.

– Говори, говори, мсахури, отпускать в этих покоях моих подданных имею право только я! – Симон от удовольствия покраснел, его заинтересовало все происходящее, и он мысленно возмутился: почему этот крокодил Андукапар так оскорбительно отстраняет царя от всех дел?!

– Светлый царь царей, пока ополченцы и дружинники, как исчадие ада, превращали красивый замок в кучу камней и песка, я заметил, что длинноносый азнаур с другим, хмурым, в сторону сада удалились и о чем-то тихо говорят. «Спаси и помилуй, святой Давид! – со страхом подумал я. – Уж не замышляют ли эти разбойники подкараулить моего князя и напасть на дороге?» Не успел подумать, как двое, к счастью, возле толстого дуба на скамью уселись. Я подкрался и такое услышал: «Что, Георгий шутит? Почему не хочет на Эмирэджиби напасть? Сразу княжеское сословие уменьшилось бы». – «Ты, Димитрий, не понимаешь, – это так хмурый длинноносого назвал, – Георгий, напротив, всеми мерами хочет добиться, чтобы князья прозрели. Посмотри, как проклятые персы разорили Картли и Кахети…»

– Опять глупости повторяешь?

– Благородный хан, иначе собьюсь, так запомнил… «проклятые персы разорили Картли и Кахети». – «Э, Даутбек, – это длинноносый хмурого так назвал, – ты известный буйвол! Князьям сейчас выгоднее за хвост „льва Ирана“ держаться, чем в благородном деле „барсу“ помочь. Подожди, Дато вернется из Константинополя, другой разговор будет…»

– Как ты, мсахури, сказал? Из Константинополя?

– Крепко запомнил, светлый князь Шадиман, из Константинополя.

– Говори, говори дальше.

– Тут хмурый вздохнул: «Думаешь, султан пришлет янычар?» – «Конечно пришлет. Разве Дато когда-нибудь терпел в посольских делах поражение?» – «Но, может, половину того, что просим, пришлет?» – «Георгий говорит: нарочно много запросил, чтобы половину получить». – «Э, хотя бы половину! Я первый на стену замка арагвского шакала взберусь, а потом знаю куда. Ни один перс от меня не уйдет». – «Квливидзе тоже клянется рай Магомета устроить непрошеным гостям». – «Но раньше Георгий должен на Фирана Амилахвари пойти, опротивело терпеть предательство…» Тут, светлый царь, к ним стали подходить, и я, как ящерица, пользуясь суматохой, метнулся в кусты. На коне выскочил из замка и укрылся в лесу. До темноты дрожал, как пойманный воробей, а говорят, воробей не боится света… потом по тропинке поскакал…

– Постой, почему утром сразу о Константинополе не сказал? – возмутился Шадиман.

– Мой князь, Квели Церетели, мне дороже султана. Я то скакал к Амилахвари, то прятался, то снова скакал. И недаром лисица перебежала дорогу раньше слева, потом справа: как из-под земли вырос мой князь. Что, ему в гостях плохо постелили? Почему так домой спешил? Не успел я крикнуть: «О святая дева!» – наперерез ему Моурави… Счастье, что без семьи мой князь возвращался. Еще другое счастье: сразу заметил грозного Моурави. Вместо моего князя от стрелы Моурави сверху упал дикий голубь… как раз удачно пролетел. А мой князь в овраг скатился – раньше справа, потом слева, – и сколько затем ни искал я, – это когда Моурави со своими башибузуками ускакал, – сколько ни ползал по оврагу, не нашел моего князя. Тогда такое подумал: к царю должен спешить: кроме царя, кто поможет моему князю? Я все сказал… Отпусти, царь царей, в духан, два дня во рту, кроме собственных зубов, ничего не держал.

– Постой, мсахури, а когда должен вернуться азнаур Дато из Константинополя, не говорили длинноносый и хмурый?

– Я все сказал, светлый Шадиман.

– Но, может, они говорили, когда ждут янычар?

– Я все сказал, благородный князь Зураб.

– А на Тбилиси собираются напасть?

– Я все сказал, глубокочтимый Хосро-мирза. Отпусти в духан, царь царей! Два дня, кроме своего языка, ничего не жевал.

– Иди, мсахури. Если нужен будешь, еще раз удостою тебя разговором.

9
{"b":"1795","o":1}