ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Почти вырвав из рук турка медальон, Клод Жермен раскрыл его и просиял: «Так и есть, портрет де Сези! И надпись».

— Сколько за медальон и письмо?

— Ага монах, солнце твоей радости и гвоздь нашего желания! Мы раньше от ожерелья хотим избавиться, а этот… мед, как ты назвал, и на базаре можем продать, никто не удивится.

— Сколько за ожерелье?.. За все вместе?..

— Раз радуешься, тогда немного: тридцать кисахче за все вместе.

— Вы ума лишились, кабаны! Пять — и чтобы я вас нигде не встречал!

— Ага монах, мы тихие, тоже этого хотим, но меньше тридцати не возьмем… Дервиш сказал, сорок стоит одно ожерелье. Аллах свидетель, опасаемся.

— Тогда три за письмо и медальон.

— Грушу тебе, хвостик нам? Хар-хор! Нет, ага монах, медальон и письмо можем в Фанар отнести, греки тоже любят чужие украшения и ожерелье могут купить. Сюда ближе, потому в храм божий пришли, твое счастье! Тридцать кисахче. Аллах видит, дешевле нельзя.

Клод Жермен еле сдерживался: «Еще не хватает, чтобы к грекам попало письмо и медальон! Они в отместку за каверзы против патриарха устроят очищение этому де Сези. А я? Снова у него в подчиненных? Нет! В моих руках вещественная сила). Теперь граф должен прислуживать мне!»

Долго и нудно торговался Клод, то скидывая, то набавляя.

Но гурки стояли на своем и не уступали. Клод прохрипел:

— Согласен, подручники дьявола! Давайте!

— Раньше неси пиастры. И знай: хоть мы бедны, но считать умеем. Где монеты?

Иезуит с презрением взирал на турок: «О, как далеки они от евангельского идеала».

— Что же вы думаете, — надменно произнес Жермен, — столько денег — легче пуха? И я при себе их держу?

— Нет, ага монах, конечно, в святом месте прячешь… Мы тихие: кого режем, тот не кричит. Если предательски задумал на помощь звать, неподалеку наши правоверные, вместе посла обыскивали… А тебя не станем, прямо секим башка!

— Я слуга господа бога, глупостями не занимаюсь! И вам не советую хвастать, что мне продали ожерелье.

— Машаллах! Тогда будем медленно считать по-маймунски до ста, — если не поспешишь, уйдем отсюда к грекам.

Итак: ени, бени, трени, чени…

Не успели турки досчитать до девяноста, как Клод вбежал с ларцем, ибо он тоже умел ценить время.

После некоторых пререкательств порешили обменяться ценностями так: Клод положил перед турками десять кисахче, Ахмед — перед иезуитом письмо, Клод — еще десять, Ахмед — медальон, Клод — последние десять, Ахмед — ожерелье в ларце — и… Турки вмиг исчезли, словно растворились в зеленоватой полумгле базилики.

«Ну, и дьявол с ними! Что?.. Что такое?.. В ларце вместо ожерелья глиняный чертик! — Клод невольно перекрестился: — Хорошо, что я неверующий и знаю тайны святых проделок, иначе подумал бы, что слишком часто поминал дьявола в храме и он отомстил мне, превратив золотые звезды ожерелья, которое я видел своими глазами, в… Во имя Петра и Павла, я и из письма и медальона выколочу сто… Сто? Нет, двести! Триста! Миллион!»

— Гиви, — прошептал Дато, — ты «барс» или баран?! При серьезном деле как лошадь фыркаешь! Чуть дело не испортил.

— А ты в другой раз не бери Элизбара, это он меня рассмешил — схватился испуганно за шарвари.

Заразительно хохотал Саакадзе, слушая «барсов».

— Но почему ожерелье не отдали?

— Как так ожерелье? — изумился Гиви. — Или ты забыл, Георгий, что однажды сказал Эракле?

— Что-то не припоминаю.

— Он сказал, что особенно ему жаль ожерелье, он ведь берег его для Магданы.

— Гиви прав, раз для Магданы, значит золотые звезды — ее и никто их не смеет носить. И потом — это наша месть послу, ибо Хозрев пять шкур, вместе с кружевами, сдерет с него за ожерелье.

— Ты угадал, Дато, но иезуита вы обогатили чрезмерно, ибо он теперь десять шкур, вместе с бантами, спустит с этого де Сези… Да еще неизвестно, чем кончит ничтожный граф, опустившийся до грабежа.

Саакадзе, обладавший даром угадывать ходы и предвидеть многое, и тут не ошибся: Клод Жермен, шантажируя, вытянул из посла огромную сумму, но вместо того, чтобы вернуть письмо и медальон, как обещал, передал их еще каким-то иезуитам. И тут начались для де Сези самые мрачные дни. Пришлось ради выкупа письма и медальона занять деньги под большие проценты, что довело его до нищеты и до огромных долгов.

И когда в 1630 году Ришелье сместил де Сези, который, как доносили кардиналу, «больше вредил Франции, чем защищал ее интересы», назначенный королевским послом граф Маршвилль не препятствовал кредиторам бросить де Сези в долговую тюрьму, где он просидел четыре года. Мог бы сидеть и вечно, ибо платить ему было нечем, но де Маршвилль не был угоден пашам, — у щедрого де Сези были, очевидно, влиятельные сторонники, — и в 1634 году султан изгнал де Маршвилля. Де Сези был выпущен из тюрьмы. Французскому правительству пришлось выплатить его долги, и граф, по-видимому под давлением пашей, вновь стал послом, хоть и без официального назначения.

Вероятно, такой оборот дел удивил многих, ибо еще раньше английский посол Томас Роз говорил, что де Сези личность ничтожная, презираемая и турками, и дипломатами антигабсбургских держав…

Но все это случилось несколько позже. Де Сези еще был сильным и блестящим послом короля Франции, его величества Людовика XIII.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Весна!

Протягивая копья зеленеющих ветвей к синему щиту еще прохладного неба, загадочно трепетали сады, словно прислушиваясь к шорохам незримой гостьи, которая стрелами солнца отгонит орты злого зимнего ветра и одухотворит все расцветающее, все живущее.

Радостная, она приближалась легкой поступью. Кричали чайки, проносясь над бухтой Золотого Рога, где по ночам уже ярче отражались звезды, буйно сметаемые на заре парусами. Звонко щебетали птицы.

Султан молчал.

Теряя терпение, «барсы» умоляли Саакадзе напомнить Мураду IV, что запоздалого всегда встречает насмешница неудача. Но Саакадзе уверял, что в данном случае неудача поджидает того, кто не умеет выжидать. Хороший дипломат должен заставить другого торопиться. Не следует забывать персидскую мудрость: «Кто первый заговорит, тот уже проиграл».

— Вспомни, Георгий, и грузинскую мудрость: «Кирпич, если его не поднять, век может пролежать на одном месте, и дом останется недостроенным…»

— Э-э, Дато, — спокойно изрек Папуна, прикладывая к глазу подзорную трубу, подаренную ему капудан-пашой, — есть еще одна, общая мудрость: не дергай ишака за хвост, ибо он не всегда учтив.

— Напрасно смеетесь, «барсы»! — вскрикнул Гиви. — Лучше громкий ишак, чем тихий султан!

Потешаясь над простодушным другом, «барсы» вновь принялись уговаривать Георгия подтолкнуть кирпич. Не позже как вчера Селиман-паша клялся в своем расположении к Моурав-беку. Не следует ли отправиться к хранителю тугры — вензеля султана — с ответным приветствием? Ведь он влиятельный паша и может убедить Диван, что спящего не всегда навещает приятный сон.

Прошел день, другой, Саакадзе молча что-то обдумывал, закусывая ус, чертил на вощеной бумаге треугольники, линии. «Барсы» нервничали, не зная, каким средством убедить Георгия пересмотреть свою тактику. Время бежит, у султана его вдоволь, а у них в обрез. Разве не разумнее ускорить событие, а не способствовать его замедлению? Нет, что-то надорвалось в душе у Георгия, ослабла воля, — иначе чем объяснить несвойственную ему раньше нерешительность?

— Может, Базалети оставило слишком глубокий след?

— Все равно, — хмурился Ростом, не стараясь скрыть холодный блеск своих глаз. — Он не один, о нас тоже должен помнить. Вот у меня семья…

— Ты что, сухой кизил, — взревел Димитрий, багровея, — думаешь, лишь твоя семья несчастна?!! Может, еще полтора картлийца слезами землю обливают, волоча княжеское ярмо!

— Об одном думаю: почему Георгий с нами почти перестал советоваться? Разве мы не военачальники?

— Матарс прав: время зеленого винограда давно миновало, а Георгий убежден, что только ему открыты истины жизни!

101
{"b":"1796","o":1}