ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Когда Ницше плакал
Шпаргалка для некроманта
Я – Спартак! Возмездие неизбежно
Тайна моего мужа
Легкий способ бросить курить
История пчел
Заветный ковчег Гумилева
Кто не спрятался. История одной компании
Один год жизни
Содержание  
A
A

Ожесточенным схваткам в ущелье Хевсурской Арагви предшествовало множество событий. Пока Хосро-мирза, пробившийся из Ксанской долины в Тбилиси с сильно поредевшим персидским войском, обдумывал с Шадиманом, какими средствами вынудить князей, напуганных «летучей» войной Саакадзе, взяться за оружие и пополнить своими фамильными дружинами войско царя-мохамметанина Симона, а Саакадзе, решивший превратить Самцхе-Саатабаго в новый рубеж борьбы, тоже стремился пополнить поредевшее азнаурское войско новыми отрядами ополченцев, Матарс, Пануш и Нодар, претворяя в жизнь план Саакадзе, пытались очистить от персов Жинвальский мост, дабы овладеть подступами к Хевсурети. После отчаянных схваток «барсы» уже считали, что сквозная башня на правом конце моста в их руках. Но совсем неожиданно Зураб Эристави, разгадав намерение Саакадзе, послал гонца, арагвинского сотника, к минбаши, оставленному Хосро-мирзой в Душети, с повелением стеречь Арагви и не пропускать к хевсурским ущельям ни одного саакадзевца: ни конного, ни пешего, ни живого, ни мертвого. Прибыв в Душети, арагвинский сотник, затаивший лютую злобу против «барсов» за их проделку над ними в Метехском замке, якобы по своему почину предупредил минбаши об угрозе прорыва азнаурских дружин в Хевсурети. Отвергнув кисет с монетами, сотник охотно согласился провести минбаши и его тысячу в тыл азнаурам, сражавшимся за Жинвальский мост. После кровопролитного боя картлийцы были отброшены от моста и засели в крепостце, за четыре дня превратив ее в твердыню отваги.

Кони, укрытые в подземелье, стояли под седлами. Нет, ни один саакадзевец не попадет живым в руки персов. На ступеньках церковки дружинники точили на оселке затупившиеся шашки. Матарс приказал зажечь на еще уцелевшей верхней площадке башни костер и водрузить там ностевское знамя.

Вскоре в вечернем воздухе затрепетал голубой шелк, на котором барс потрясал копьем. Напряженную тишину разорвал рев, донесшийся из персидского стана.

Там, опершись на саблю, минбаши старался подавать дрожь, невольно охватившую его в этом мрачном каменном аде. Вызов картлийцев казался насмешкой шайтана.

Ночь, полная каких-то затаенных зловещих шумов, продолжалась. Матарс обходил дружинников, готовящихся к последнему бою. В отблесках пламени вырисовывались на обломках стен часовые. Вполголоса распоряжались Пануш и Нодар, следя, как дружинники собирают в груды камни. То тут, то там слышалось шуршание стрел, вкладываемых в колчаны. Кто-то в темноте сетовал, что поклялся убить тридцать кизилбашей, а убил только двадцать восемь. И вот, если на заре какой-нибудь сарбаз, верблюжий сын, предупредит его своей стрелой или ударом ятагана, то с чем он, провинившийся ностевец, явится в рай? Не добил вот двух красноголовых и вместо рога райского вина получит, наверно, из розовых рук ангела подзатыльник. Матарс гасил улыбку, ибо она была излишней роскошью в эту ночь, дышавшую могильным холодом вечности.

Еще не забрезжил первый луч, а дружинники уже потянулись в разрушенную церковку. За разбитым каменным алтарем, возле уродливой пробоины, тускнела фреска, наполовину сметенная ударом ядра. Кто-то нашел осколок стекла и приладил фитиль. Синий огонек слабо освещал крест из виноградной лозы, взнесенный Ниной Каппадокийской к искрометному солнцу. Дружинники благоговейно прикасались губами к подолу: один – прощаясь несказанно с родной землей, – вон она тянется по косогору, заросшему колючей ежевикой, до родника, обложенного грубо отесанными камнями, откуда пролегает извилистая тропинка, приводящая к тенистой мицури – землянке; перед входом в нее желтеет арба, уткнувшаяся оглоблей в землю, а на булыжной ограде отдыхают перевернутые плетеные корзины; другой – прощаясь с матерью, сурово застывшей у потухшего очага, безнадежно оборвавшей шерстяную нитку и остановившей колесо прялки; третий – прощаясь с невестой, – узнав страшную весть, она уронит слезу на плетенную ею рогожу или выронит котел, и он с грохотом покатится к порогу, затененному чинарой…

Персидские барабаны не выбивали сегодня веселую дробь. К чему? И так сарбазы воодушевлены. И трубы, способные заглушить рев дьяволов, молчали, – ведь победа уже видна. Там, на стенах крепости, осталось ровно столько гурджи, сколько нужно на час битвы. Минбаши в тяжелых доспехах легко вскочил на скакуна и, дико кружась на месте, провозгласил: «Велик шах Аббас!»

Десятью валами рванулись кизилбаши на крепостцу, стремясь взять ее с четырех сторон под шквальный обстрел. Казалось, желто-коричневый прибой вмиг сметет картлийцев, но они под нарастающим ревом и свистом с такой ловкостью перебегали с выступа на выступ, что один превращался в десятерых. Ответный поток обрушился на персов. В секунду стрела за стрелой накладывалась на тетиву, но Пануш недовольно взмахивал шашкой, требуя двух стрел в секунду. По сигналу разгоряченного Нодара сваливались груды камней, отдаваясь грохочущим эхом в ущелье. Вновь взметнулись клубы известковой пыли, где-то запылали ворохи кизиловых веток, дым и пыль застилали глаза, скрывая новую рукопашную схватку, уже перенесшуюся на юго-восточную стену, где кизилбашам удалось установить осадные лестницы. Падали сарбазы, фанатично выкрикивая: «Велик шах Аббас!», падали дружинники, провозглашая: «Да живет Картли!»

К минбаши, все еще кружившемуся на месте, подскакал коричневолицый юзбаши, что-то отчаянно выкрикнул. Минбаши утвердительно кивнул головой, он совсем не ожидал такого сопротивления и, следя за уносящимся юзбаши, в третий раз повторил мольбу, вырезанную на четырех пластинках его панциря:

Во имя аллаха всеблагого и милосердного!
О Мохаммет! О Аали!
О всевышний!
О ты, который устраиваешь все к лучшему!
Который исполняешь наши желания!
О источник всех милостей!

Юзбаши, прискакав к своей сотне, приказал взять из последнего запаса крепостные мушкеты, установить на подпорные вилки, вертящиеся на оси, и открыть по картлийцам дальнеприцельный огонь.

Загремели выстрелы. С юго-восточной стены одновременно скатилось несколько дружинников. И снова выстрелы, и снова потери. С ножами в зубах взобрались на верхний выступ с полсотни кизилбашей и спрыгнули на Матарса и Нодара. Залязгали клинки, образуя три свистящих серебряных колеса. Пятясь к окутанной дымом полуразрушенной башне, ностевцы уже не могли руководить схваткой и только яростно отбивались.

– Во имя аллаха всеблагого и милосердного! – послышался возглас минбаши.

На высокой лестнице показался сарбаз, развернувший иранское знамя.

– Велик шах Аббас! – завопили сарбазы, пробивая дорогу знамени. – Алла! Алла!

Прижавшись к стене башни, Матарс сделал резкий выпад, и картлийская шашка полоснула по горлу с ожесточением рубящегося знаменосца. Раскинув руки, он рухнул вниз, в дым. Двое новых сарбазов с проклятиями насели на Матарса, а над ним уже развевался оранжевый алтабас с ощерившимся львом. С глаза Матарса слетела повязка… не потому ли внезапно увидел он сон наяву?

Еще молниеносный выпад шашки, со звоном скатывается по камням ятаган, – а видение не исчезает, оно принимает отчетливые очертания. Еще бросок шашки вправо и внезапный боковой удар – падает в кровавую лужу исфаханский ханжал. Матарс, натянув на глаз повязку, напряженно вглядывается. Мираж?.. Нет! Черное пятно – грузинская бурка. Из рук Нодара вышибают клинок, он кулаками дубасит по лицу, которому придают свирепость дико торчащие красные усы. Бурка сползает, всадник вдали машет папахой. Как зерно, молотят шлем Пануша кривые сабли, он откидывает анчхабери – видно, хочет еще раз увидеть скалы и пропоротое ими небо. Еще взмах шашки – и косой удар вниз перерубает кизилбашское копье. Багровый туман застилает глаза Матарса, он снова заносит шашку, и из груди его вырывается крик:

– Помощь!.. Омар!

121
{"b":"1797","o":1}