ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Едва выйдя из церкви, Папуна принялся убеждать Матарса и Пануша, что бог на Хевсурской тропе ни при чем, ибо передоверил Арагви шестикрылому серафиму, которому как раз в этот час банщик тер не шесть крыльев, а… скажем, спину. Иначе чем объяснить, что серый демон, булькая кальяном, сквозь бурый дым, окутывавший горы, весело созерцал бешеный бег по скалистым кручам верующих «барсов», а не правоверных шакалов?

Возмущенная Дареджан умоляла Пануша и Матарса и в дальнейшем уповать на всемогущего господа бога: без его воли и воробей не чирикнет.

Неожиданно ее поддержал Гиви: правда, как бы серый демон ни старался, как бы ни булькал своим кальяном, все равно ему без помощи бога не напустить тумана на всю гору.

Дато быстро передвинул папаху с торчащей розой с правой стороны на левую, заслоняясь от женщин. В этот момент все подошли к замку. Папуна поспешил подхватить Георгия под руку, дабы показать ему убранные покои.

Здесь Русудан постаралась воспроизвести Носте, даже комнату наверху, хоть и не круглую, обставила она так, как любил Георгий, а комнату встреч «барсов», где любили они спорить и веселиться, разукрасила коврами и оружием по их вкусу. И вина, и еда были здесь, как в замке Носте.

Растроганный Георгий поцеловал край ленты Русудан, разодетой по-ностевски. «Моя Русудан, – подумал Георгий, – и в лесу не даст мне почувствовать, что я больше не полководец и не Великий Моурави, а изгнанный даже из своего замка витязь Картли, скитающийся по развалинам отечества… Но да повернет судьба свое лицо ко мне, да сопутствует мне удача. Я еще найду способ вернуть отечеству свободу, вернуть блеск и радость… Вернуть? Без войска? Но кто скажет, где мне взять войско?.. Какими средствами излечу вечную слепоту картлийских князей – увы, владеющих дружинами? Есть одно лекарство: меч в сердце! Но разве сейчас время? Нет, я продолжу путь, начатый в Сурами. Продолжу с народом, сохой покоряющим землю, заставляющим подыматься всходы, добывающим хлеб и вино; с амкарами, что выковывают оружие, вонзающееся в грудь врага. Надо еще раз плечом подтолкнуть век! Надо воодушевить народ, собрать всех до одного, как стрелы в колчане! Только в сердце народа настоящая ненависть и настоящая любовь… Кто верит в народ, тот победит!..» Саакадзе вздрогнул, быстро поднял голову: рука Русудан опустилась на его плечо, и она села рядом.

– Вчера, до твоего приезда, мой Георгий, у нас волнение было…

– Волнение? Напал кто-нибудь?

– Нет, дорогой, кто посмеет? Арчил так укрепил замок, что подступиться нельзя… И потом, ты знаешь…

– Да, моя дорогая Русудан, благодаря обнаруженному мною тайному ходу из подвала в лес я взял этот замок, разрушенный врагами во время Луарсаба Первого… Сейчас я спокоен. В подземелье укрыты сундуки с одеждой, едой и бурдючки с вином. А лес всегда даст тебе прибежище, хотя, надеюсь, и не дойдет до этого. Видно, Шадиман сам не верит в прочность царствования Симона, ибо замок в Носте до сих пор цел… Так что же случилось вчера?

– Иорам ослушался Арчила и самовольно ушел с башни, где должен был стоять, пока трижды перевернутые песочные часы не покажут срок. Говорит, пить захотел…

– Ушел со сторожевого поста?! Мой сын?! Предательство и беспечность с малого начинается… Как поступил Арчил?

– Сурово. Изгнал Иорама из числа стражи и запретил ему подходить близко к стене, отнял коня и шашку, потом обругал приспешником Теймураза. Иорам хотел драться, но… без шашки какой поединок? Ко мне прибежал…

– Ты не защитила?

– Нет… Целый день страдал мальчик. Папуна хотел вмешаться, я воспретила… Вечером Иорам, совсем желтый, за советом ко мне пришел…

– Что ты, моя Русудан, посоветовала?

– Выпросить у Арчила позволение искупить вину, испытав на серьезном деле… Долго Арчил и слушать не хотел. Папуна все же вмешался, Хорешани поручилась… насилу уговорили… Сегодня всю ночь Иорам на восточной башне простоит… Если рассвет застанет его бодрым, Арчил обещал вернуть шашку и коня…

– Молодец Арчил, но напрасно сразу простил. Надо было вернуть только шашку, а коня – если через месяц не будет вины…

– И через год не будет, мой Георгий. Очень испугался мальчик, – говорит, на всю жизнь запомнит обязанности стража.

«Кажется, разговор развлек Георгия», – подумала Русудан и стала рассказывать, как решила устроить дом на зиму…

Потом, тесно прижавшись друг к другу, долго молчали. О чем думал Георгий? Быть может, о странной тишине, внезапно оборвавшей стремительную поступь жизни? Или о том, что вот он – чужестранец в когда-то родной стране и не знает, как быть дальше?

«Нет, дума моя о большом, о страшном! Где Союз азнауров? Где ополченцы? Возможно ли жить, если половина сердца оставлена там, по ту сторону рогатки? Как воссоединить уже распавшееся?.. Во имя чего всегда воевал – знаю; но ради кого сейчас воюю – самому не ясно. Какому царю достанется моя победа, если… если не будет поражения? Не задают ли себе подобный вопрос ополченцы, не щадящие ни своей жизни, ни последних сынов? А если меня спросят, что отвечу им? Сражайтесь за Картли! Но испокон веков они сражались за Картли. А кто сейчас распоряжается царством? Не цари, а призраки в коронах! Так что же пожнут ополченцы на поле битвы? Ярмо и цепь! А я веду ополченцев, значит… неужели обманываю народ?! Нет! Тысячу раз нет! Воюем мы за обновленную Картли! За новое знамя, на котором будет начертано: царь и народ. О, скорей бы прервать невыносимую тишину! Она способна заглушить все смелые замыслы!..»

И, словно угадывая думы любимого, Русудан тихо сказала:

– Тишина – предвестник бури, не бойся ее, мой Георгий. Куда бы злонамеренная судьба нас ни забросила, мы останемся такими, какими созданы: буйными и непокорными. Никто не в силах лишить нас душевной гордости. Пусть люди не увидят ни твоих сомнений, ни моей печали…

Замок спал, только сторожевые башни бодрствовали. На одной из них стоял навытяжку Иорам, положив стрелу на тетиву. Раза два ему даже показалось, что кто-то крадется к башенке, но, вперив взгляд в черную ночь, он скорее угадал, чем увидел: Арчил проверяет посты… Когда что-нибудь ждешь, оно не торопится прийти. Ночь, черная, бесконечная, когда же тебя сменит день?

Кажется, чуть-чуть побелело небо. Издали прохладный ветерок донес несмелый призыв ночной птицы, потом – перед рассветом – петушиный крик, что-то чирикнуло на ветке. Рядом, разделяя испытание с любимцем, недовольно зевнул волкодав. Вдруг он понимающе взглянул на Иорама, вздохнул и уже хотел положить голову на лапу, но насторожил уши и ощерился. Напрягая слух, Иорам уловил осторожный топот коня… О этот сладкий звук подков! Он отраднее сазандари, отраднее веселого праздника. Почему же так медлителен путник? Может, друг боится потревожить утренний сон? Или враг крадется к спящему замку?

Иорам поспешно натянул тетиву и притаился за стеной… Из леса выехал всадник в легкой бурке. Оглядываясь, медленно приближался. Вот он уже на проезде у замка, вот подъехал к воротам… Но нет, он не спешился, не постучал, а, подняв голову, оглядел башенки и двинул коня вдоль стен.

Не показываясь, Иорам, подражая голосу отца, грозно крикнул:

– Кто такой? Придержи коня!

– Свой, свой, батоно…

– Свой, а почему крадешься? Или неведомо тебе, что гость стучится в ворота, а не ползет, подобно змею, куда не следует?

– Батоно, темно еще, не заметил ворота.

– Вот пущу в твой глаз стрелу, сразу прозреешь!.. Слезай с коня! Стой!

На свист Иорама прибежали дружинники. Узнав о приезжем, один бросился будить Арчила.

Нет, не спал в эту темную ночь Арчил-"верный глаз": его мучила жалость к еще не окрепшему «барсенку», – не слишком ли сурово обошелся он с ним? Даже взрослому трудно простоять целую ночь… Но Моурави ничего не сказал, хотя видно, все знает. Не сказал, значит, одобряет… Сразу надо указать на неверный поступок, иначе всю жизнь будет думать, что прав…

Эту мысль оборвал торопливый призыв. Узнав, что всадник один, Арчил велел приоткрыть ворота. Раньше пропустили озадаченного всадника, потом его коня, и сразу железные створы захлопнулись, тяжело упал крюк…

134
{"b":"1797","o":1}