ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Когда кизилбаши захватывали кожу, знали, как их называть: разбойники, свиные носы, дохлые ослы, верблюжий помет. А как назвать телавских братьев, еще проворнее, чем кизилбаши, на той неделе захвативших лучшую кожу?

– Лучшую? А вы, ангелы, ничего не захватываете? А гвозди кто перехватил? А заказы на подковы кто себе присвоил? – И сразу с кахетинских скамей посыпались насмешки, упреки, поднялся крик. Еле успокоил их уста-баши стуком деревянного молотка по столу.

Сиуш степенно поднялся, расправил седеющие усы и насмешливо оглядел кахетинцев.

– Напрасно о подковах беспокоитесь, они для азнаурских коней, вам такой заказ не по вкусу. Сам благородный азнаур Ростом Гедеванишвили, выбирая сталь, так сказал: "Помните, амкары, слова, которые еще в молодости говорил Георгий Саакадзе: «Делайте подковы, которыми будете давить наших врагов…»

– А мы для кого стараемся? – вознегодовал пожилой кахетинец.

– Для скачек князей! – под общий хохот картлийцев выкрикнул Пануш.

– Вот я состарился на глазах тысячи амкаров, а не запомнил ссоры в нашей семье по такому поводу. Что говорить? Мы тоже не ангелы, тоже часто спорим, но никогда братский труд насмешкой не оскорбляли.

– Ты прав, Петре.

– Всегда за правду стоишь.

– Пока сорной травы не было, сад цвел…

И снова посыпались взаимные упреки, и снова оглушающий стук молотка уста-баши оборвал выкрики озлобленных амкаров.

– Я такое дело думаю, – поднялся оружейник Илиа, – война скоро, не время злобой душу засаривать. Если хотите, пришлите из Кахети выборных, будем по-братски делить работу.

– Э-э, святой Илиа, ты забыл, где царь сидит! Вы пришлите в Телави выборных, заказы тоже в Кахети отправьте.

– Правду, правду говоришь, Бекар! Чей царь, того и царство.

– Может, и ваш царь, не оспариваем, только чей Великий Моурави, того и заказы на азнаурские нужды…

– Ого-го-ro! Хорошо угощаешь, Сиуш!

– Хо-хо, подсыпь им перцу, лучше проглотят правду!..

Выбравшись незаметно из гущи картлийских амкаров, Ростом и Матарс, расстроенные, направились к дому Саакадзе, спеша рассказать об окончательном разрыве между картлийскими и кахетинскими амкарами.

– А сколько усилий стоило Георгию убедить амкаров съехаться и поговорить по душам, рассеять ненужные неудовольствия и дружнее взяться за укрепление царства перед надвигающейся опасностью! Ведь братья по труду…

– Эх, Ростом, оказались братьями от разных отцов. И правду старики говорят: когда чоха плохо сшита – расползается от малейшего движения.

– И у купцов не лучше, – после некоторого молчания произнес Ростом, – вчера добродушный Харпалашвили чуть не сломал аршин на спине кахетинского старосты. Оказывается, на дороге кахетинцы подстерегли эрзурумский караван с тюками лучшего сафьяна и бархата.

– А разве картлийские купцы хуже придумывают? Желая задобрить тбилисских амкаров, князь Чолокашвили заказал им сто пар цаг для своих дружинников. По распоряжению Вардана Мудрого выслали князю лучшие цаги… только все на левую ногу.

– А пострадали мы с тобой, – засмеялся Ростом. – Разъяренный князь устроил в царском дворце праздник масок, и семь шутов изображали барсов, прыгающих на четвереньках вокруг картлийского трона, на котором сидел лесной каджи с трехаршинным мечом… Тень клеветы на Георгия бросали.

– Ответное угощение в пригородном духане получили… Разве не знаешь?

– Ты о песне говоришь?

– Нет, о сказании про неблагодарную алазанскую форель, которую витязь освободил из сетей рыбака и пустил обратно в реку, – за это она, когда витязь купался, натравила на него раков…

К удивлению «барсов», Саакадзе почти равнодушно выслушал их возмущение. Лишь еще глубже стала складка на переносице, еще пристальней устремились вдаль глаза.

Вот уже четыре дня Папуна угощал его рассказами не только о нескончаемых страданиях Тэкле и Луарсаба, но и о слишком оживленном обсуждении шахом Аббасом и советниками-ханами вестей, привезенных Булат-беком и Рустам-беком. Много ценного разведал Керим в Исфахане. Хосро-мирза ничего не скрывает от своего сновидца Гассана. И гебр, хвастая этим перед внуком своего лучшего друга, сказал ему более чем достаточно, для того чтобы усилилось беспокойство Моурави. Значит, расчет, что шах из предосторожности еще год будет подготовляться к войне с Картли-Кахети, как ожидал Саакадзе, не осуществится. Направив посольство в Русию, Теймураз развязал руки шаху. А главное – новый план нападения…

Ни крестьянство Картли, ни крестьянство Кахети не оправилось еще от потрясений, вызванных разгромом шахом Аббасом в Восточной Грузии в предыдущих войнах. Вместо угнанных в плен грузин шах Аббас заселил Кахети кочевыми тюркскими племенами. Изгоняемые Великим Моурави, они нередко успевали перед бегством еще раз покрыть кахетинскую землю пеплом. Земли от Северной Кахети до Южной Кахети, превращенные в пустыри, не только обрекали страну на полуголодное существование, но и обрекали военные округа царства на невозможность сбора царских дружин. Не лучшее положение создалось и в Картли, где после коронования Теймураза крестьянство подверглось жестокой налоговой политике: обложению двойным гала – платой огромной частью урожая за пользование землей и сабалахо – платой значительной частью скота за пользование пастбищем. Недолгие годы процветания – «время Георгия Саакадзе» – ушли в прошлое. Владетельные князья Верхней, Средней и Нижней Картли вновь надели на шею народа железное ярмо такого веса, что и Шадиман позавидовал бы. Отсутствие единства между картлийскими и кахетинскими азнаурами и амкарами особенно грозило роковыми последствиями. Перед лицом надвигающейся смертельной опасности Великий Моурави считал правильной лишь одну политику – политику соединения реальных сил. Такой силой при создавшемся положении являлись только могущественные князья, которые в прошлую войну пошли на сговор с шахом Аббасом и этим способом сумели сохранить свои фамильные богатства и войско.

Вот почему Саакадзе, выслушав Ростома и Матарса, настоял на спешном собрании высшего княжеского Совета… Решалась судьба царства! Удастся ли убедить безумцев забыть все раздоры, хотя бы до победы или… Нет! Поражения не будет, если… если он стальной десницей отведет судьбу Грузии от дымящейся ужасом пропасти. Он, Саакадзе, обдумал многое, но спасение лишь в одном…

В черной чохе и с марткобским мечом на чешуйчатом поясе предстал Моурави перед владетелями в Метехском замке.

Шум и говор сразу оборвались. Некоторые князья по старой памяти встали, приветствуя Моурави и его соратников – Дато и Даутбека; некоторые, напротив, подчеркнуто сидели, якобы продолжая с соседом разговор.

Ни на тех, ни на других не обратил внимания Моурави. Его озабоченный взгляд скользнул только по лицу Зураба. Князь не встал, но и не остался сидеть, а как-то боком приподнялся и тут же небрежно облокотился на спинку скамьи. Изменился Зураб, изменился до неузнаваемости – или таким был, лишь маску на душе носил?

Зураб мельком тоже взглянул на Саакадзе и, досадуя, отвел взор. Нет ни малейшей перемены в отношении к нему главного «барса», никакого заискивания!.. А ведь он, Зураб, сейчас самый могущественный князь не только Картли, но и Кахети. Дерзость забывать, что он зять царя двух царств, он главный советник Теймураза… Будущее Грузии связано с ним, арагвским орлом! Один лишь он… Но почему Саакадзе, несмотря на растущую ненависть к нему царя, ни разу не обратился к брату Русудан, к всесильному Зурабу Эристави Арагвскому? Как фаянс о камень, он, Зураб, сломит ностевскую гордость, пахнущую бараном, он заставит кланяться ему так низко, как мамлюки не кланяются шаху Аббасу, заставит не одного осатанелого «барса», но и надменную Русудан, которая с того утра… Именно с того утра она едва замечает брата, а он и так резко ограничил посещения дома Саакадзе. Конечно, он бы совсем перестал бывать у возмутителя спокойствия, но царевна Дареджан, его молодая жена, очень уважает Русудан, и даже царь не может заставить избалованную дочь не упоминать о заслугах Великого Моурави… При мысли о Дареджан Зураб приуныл. Она точно мстит ему за Нестан. Никакие подношения, никакие слова не помогают: царевна не только не скрывает свою нелюбовь к нему, но еще невидимыми стрелами тонких насмешек ранит его самолюбие. И замок его не любит царевна… и предлога для унижения его долго не ищет. Встанет утром, мимоходом бросит: «Сегодня еду к отцу, буду гостить там не меньше месяца…» Или: «Надоел Ананури, еду в Телави; приезжай за мной через двадцать дней». А он, устрашитель горцев, боится слово сказать, чтобы совсем не бросила.

60
{"b":"1797","o":1}