ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Ранний, совсем ранний рассвет, почти еще ночь, застал путников на прямой дороге к Телави.

Вот тут-то и произошло непредвиденное.

Не успели отъехать и агаджа, как Арсений резко дернул поводья, сполз с кобылы и, придерживая рясу, бегом устремился к лесу. Служка-монах проворно соскочил на землю, наспех разостлал под грабом бурку, на которой не замедлил вытянуться вернувшийся Арсений.

Посмотрев на побледневшее небо, потом на посеревший от легкого тумана лес, Феодосий, вздыхая, тоже сполз с мерина, который лениво позевывал, и опустился на край бурки. Не успел он упрекнуть Арсения, как тот снова опрометью метнулся в кусты. Феодосий с сожалением взглянул на голубеющее небо, потом на зеленеющий лес, как бы стряхнувший с себя предрассветный туман, и только хотел подняться, как Арсений опять плюхнулся на бурку.

– Не иначе как сатана по резвости своей уговорил дьякона согнать весь жир овцы из курдюка в мою чашу, безмерно приправив яство перцем и луком.

– Не пеняй, отец Арсений, на сатану, ибо церковный дом не его владение… Опять же неблагочинно возводить хулу на неповинного. Грешат, грешат смертные, господи прости, а потом взваливают поклажу брани на нечистого.

– Не защищай, отец Феодосий, врага неба: сколько ни клянут его, мало, – яко гусь из воды, сухим выходит. И еще глаголю: не только в церковном доме, а даже в евангелии без нечистого ничего не узреешь.

– Не богохульствуй, отец, не поддавайся недостойным мыслям…

Богословский спор оборвался неожиданно. Воскликнув: «Еще, сатана!», Арсений снова помчался в лес, подхватив полы рясы.

Служка-монах, проворно вынув из хурджини кувшин, кинулся к роднику. Отец Феодосий укоризненно встретил пожелтевшего Арсения.

– Непотребный путь уготовал ты, отец Арсений, к царственному граду.

– Каковы вести, таков и путь, отец Феодосий.

С тоской вскинув глаза к порозовевшему небу, на верхушку горы, где, ломая золотисто-синие лучи, пыталось выглянуть светило, Феодосий решительно взобрался на фыркающего мерина. Служка проворно скрутил бурку, и не успел Арсений крякнуть, как его подхватили и втиснули в седло.

– Напрасно, отец Феодосий, стараешься, сатану не перехитришь, – ибо троица для него не предел… Трижды троица, может, его и успокоит…

Как ни странно, Арсений почти угадал. Облегчившись у самой стены Телави в десятый раз, Арсений повеселел и заявил, что способен сейчас доскакать до самой трапезной Филиппа Алавердского.

Но не успели они крадучись приблизиться к боковой башне, как ворота с шумом распахнулись. «Господи, помилуй! Что с паствой?!» – Феодосий вздрогнул: навстречу бежали толпы, размахивая кизиловыми ветками, на которых висели недозревшие красноватые ягоды.

Телавцы не сомневались, что за церковниками следуют русийцы с огненным боем и вот сейчас они вольются в ворота гремящим бесконечным потоком.

Неистовые вопли «Ваша! Ваша!» отозвались в голове Феодосия, как: «Осанна! Осанна!». «Помилуй мя, богородица! Вознамерился въехать подобно весеннему ветерку на крыле ласточки, а по милости чревоугодника Арсения въезжаю подобно иерусалимской ослице».

Невеселые мысли Феодосия прервал царский азнаур: взяв под уздцы мерина, он твердо заявил, что царь немедля требует к себе посольство.

Сопровождаемые восторженными возгласами, духовники понуро поплелись во дворец. И вмиг все стены дворца облепили нетерпеливые горожане…

Но вот настал час полуденной еды. Крики восторга сменились удивленными восклицаниями. Потом настал час вечерней еды, а дворец не переставал походить на заснувшую черепаху. Только раз нарушилась непонятная тишина: торопливо, словно на пожар, промчался на пегой кобыле Филипп Алавердский, затем запыхавшийся игумен Харитон, а следом, скопом и в одиночку, отцы церкови и настоятели монастырей. Дворцовые ворота распахнулись и вновь захлопнулись. И опять воцарилась гнетущая, напряженная тишина.

Давно был съеден недозрелый кизил, и голоса телавцев становились все кислее и кислее. На солнцепеке уныло поникли листья; уже кое-кто хлестал соседей оголенными ветками, отвечать было лень; уныло поникли головы, ждали чуда, ждали… Впрочем, уже сами не знали, как дождались первой звезды на утомленном небе.

– Уходят! – облегченно вздохнул Джандиери. Ни отдых, ни еда не освежили царя, придворных и духовников. Поражение грузинского посольства было так же невероятно, как дождь из золотых монет. Что предпринять? Страшило отношение Картли: злорадство азнауров, торжество князей, насмешки майдана. И не воспользуются ли соучастники Моурави слабостью Кахети, не попытаются ли отложиться? Ведь только устрашенные возможностью прихода русийских стрельцов, смирились Мухран-батони, Эристави Ксанские и даже старый Липарит, имеющий за своей спиной немало княжеских фамилий.

Первый высказал эти опасения встревоженный Джандиери, предлагая немедля, пока еще не докатилась до Тбилиси весть о неудаче, передать Моурави ведение приближающейся войны. Растерявшиеся князья уже не спорили, многие робко поддержали Джандиери. Красные пятна покрыли скулы царя. Такой удар по самолюбию? Нет, подобное унижение не сможет стерпеть Чолокашвили и тем более Зураб Эристави.

– Любой ценой надо найти способ обезоружить Саакадзе, обезвредить Мухран-батони, остальные сами притихнут.

Вот тут-то и подал Феодосий хитроумный совет. Сразу повеселели царь и придворные, припомнив, что не они, а католикос настоял на посольстве в Русию. Конечно, царь Теймураз, покорный сын церкови, повиновался святому отцу и… даже прикрикнул на некоторых князей, предсказывавших неудачу… Вот, к примеру, Джандиери на евангелии может поклясться, что протестовал. А разве архиепископ Феодосий, не осмелившийся возражать католикосу, был согласен? От бесполезной отправки послов в Русию предупреждал и епископ Филипп Алавердский, напоминая о предыдущих неудачах кахетинских послов в Московии. Но кто осмелился противоречить святому отцу? Кто?! Увы, поздним сожалением делу не поможешь…

Так телавцы и не сподобились увидеть, как на рассвете из Южных ворот выскользнул Феодосий, а следом все бывшие с ним в Русии, – спешили с докладом к католикосу. Рядом с кобылой Феодосия перебирал стройными ногами аргамак Филиппа Алавердского. Позади, почтительно отступив, тянулись иноходцы монашеской братии и прислужников.

Но зато в полдень изумлению телавцев не было границ. Царь – сам светлый царь Теймураз! – с пышной свитой выехал в Тбилиси, ибо святой отец возжелал благословить меч династии.

За царем следовал Зураб Эристави, якобы тоже принять благословение, а на самом деле придвинуть свои арагвские дружины к Тбилиси на случай сопротивления сторонников Моурави.

Теймураз сокрушался: если бы царь русийский пожаловал помощью, то, как заранее порешили, благословлялись бы на битву в Алавердском монастыре.

Телавский майдан вдруг насторожился. Что? Что привезли из Руси посланные? Неужели, кроме лампад и кадильниц, только свои подрясники?! И поползли разговоры – правда, тихие, ибо царь не любил, когда говорили громко о неугодном ему. Еще больше не любил князь Чолокашвили сеять в кахетинцах сомнение и направлять их мысли в сторону Картли. Поэтому мсахури князя, конечно лишь для друзей, нашептывали, что «огненный бой» Русии подоспеет вовремя и что шах Аббас в смятении решил бросить кизилбашей на Картли.

Но как ни тихо шептались мсахури, а уже через день у большинства в ушах точно рвались заряды русийских пищалей. Телави заносчиво восторгался мудростью царя Теймураза, который могучей десницей повернул персов на зазнавшуюся Картли.

Католикос чувствовал себя, как рак в сачке: и бежать нельзя, и в сторону не податься, и пятиться не по сану.

А кахетинское духовенство сетовало о бесплодно потерянном времени, о разорительных подарках царю всея Руси, и патриарху Филарету, и их ближним людям, которых Христос завещал любить, как самих себя. Но избраннику неба, святому отцу церкови, господь, конечно, послал двойное зрение, и не пристало покорной пастве осуждать действия католикоса всея Грузии.

68
{"b":"1797","o":1}