ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Царь Теймураз поморщился, но, взглянув в глаза католикосу, мгновенно успокоился. Владетели исподлобья, разочарованно взирали на Теймураза: «А где же царские посулы? Выходит, княжеским рогаткам опять не стоять на дорогах!..» Трифилий, оглядывая пастырей церкови, у которых глаза метались, подобно мышам, почуявшим кота, умилительно улыбнулся и едва слышно стал перебирать гишерные четки.

Разноречивые чувства, обуявшие «белых» и «черных» князей, не укрылись от Саакадзе, сурово зазвучал его голос:

– Может, святой отец, благодаря тому, что я не понадеялся на трех русийских царей, как молнии в грозу вспыхнувших и погасших в смутное время, а нашел силу в собственном народе, и была спасена Картли и Кахети на Марткобской равнине. Пути государств так же неисповедимы, как и пути господни. Но предвидение ограждает от крупных ошибок и богоравного, и вскормленного народом. Кто из сынов церкови, а не из сынов сатаны, может не хотеть дружбы и помощи единоверной Русии? Ты, светлый царь, верный борец за христианскую Кахети, хорошо познал фанатичность персов в Иране, фанатичность турок в Турции. Никогда они не смирятся с возрастающим могуществом Русии, и неминуемо льву, полумесяцу и двуглавому орлу скрестить мечи. Значит, Русия для Грузии уже сегодня союзник. Политика каждого государства имеет дорогу дальнюю и дорогу ближнюю. Дальняя дорога – это та, которая приблизит Грузию к Русии; но сейчас в поле зрения Картли-Кахетинского царства должна быть ближняя дорога, ибо на нее уже пала зловещая тень «льва Ирана» и вот-вот падет мертвенный блеск босфорского полумесяца. Вы, князья и пастыри, познали шаха Аббаса по его мечу; я познал его душу, как он – откровения корана. Нельзя дразнить тирана, не выковав против него могучего меча. А вы, князья, в такой трагический час уводите с Дигоми последние дружины. По этой причине сейчас вдвойне опасно открыто посылать посольство в Русию.

Замерли в руках четки, застыли глаза – казалось, палата католикоса украсилась новой фреской. И внезапно из глубин молчания вырвались надменные слова:

– Мы возжелали, и да свершится указанное нами. Помощь от единоверной Русии мне, царю, угодна сейчас, а не в будущем. Архиепископа Феодосия, архимандрита Арсения и иерея Агафона благословит святой отец на путь. Князья, верные нам, подготовят блистательную свиту.

«Оказывается, у меня много времени попусту гоняться за ветром в поле», – подумал Саакадзе и вслух спросил:

– И святой отец не внемлет моим предостережениям?

– Мы, сын мой, уже утвердили желание царя: церковь должна искать защиты. Посольство в Московию поедет, – тихо, но твердо сказал католикос.

Саакадзе не скрывал изумления, но тут заговорил Трифилий:

– Можно обмануть нечестивцев – не придавать свите княжеский блеск, а сделать так, якобы иверские пастыри по церковным делам следуют к патриарху Филарету.

– Нет, отец Трифилий, – упрямо возразил царь, – Моурави нам осмеливается указывать, но мы возжелали царствовать по своему усмотрению.

– Истину глаголет ставленник неба! – пробасил игумен Харитон.

«Очевидно, что-то утаивают, – думал Саакадзе, – недаром злорадствует Чолокашвили и упорно безмолвствует духовенство».

Бесшумно открылась дверь, вошел преподобный Евстафий и сухо объявил, что святой отец устал от многословия. Трапеза ждет царя и католикоса.

Саакадзе вздрогнул: впервые он не приглашался к столу католикоса. Значит, все заранее подстроено. Какое же важное решение замыслили ставленники неба?

Но Саакадзе скрыл волнение и дружески улыбнулся подошедшему к нему Трифилию.

– Забыл тебе передать, Георгий: твой сын Бежан просит удостоить его посещением. Соскучился, а дела монастыря не позволяют направить коня в Носте.

– В Носте? – насторожился Георгий. – Разве я не в Тбилиси живу?

– Сейчас весна; наверно, прекрасная Русудан захочет отдохнуть в цветущем Носте.

– Спасибо, друг, не замедлю проведать сына.

Не успел Георгий вдеть ногу в стремя, как степенный монах передал ему просьбу католикоса не опоздать на вечернюю беседу.

Не сразу направился Георгий домой: надо обдумать внезапный совет Трифилия посетить Кватахевский монастырь, а семью проводить в Носте.

Доехав до угла Метехского моста, он свернул к Дабаханскому ущелью. Шумно бежал ручей, оставляя на отшлифованных камнях белую пену, мгновенно исчезавшую.

«Клятвы и уверения царя и князей подобны той пене. А разве я принимал их за постоянные ценности? Ради победы над шахом Аббасом стремился я объединить огонь и воду, но действительность убеждает: нельзя объединить необъединимое. А если смертельная опасность на пороге? Значит, надо бросить на нее и огонь и воду… Чем же собирается угостить меня неблагодарный царь в сообществе с неблагодарным католикосом?»

Эрасти решительно схватил под уздцы Джамбаза и повернул в сторону дома.

К удивлению Саакадзе, его ждали в просторном дарбази не только встревоженные «барсы», но и Зураб.

– Пока не развеселитесь от хорошего вина, не позволю портить яства разговором о коварстве монахов, – твердо заявила Русудан и, угадывая настроение Георгия, принялась рассказывать о затее молодежи устроить на пасху пляски ряженых.

Хорешани понимающе улыбнулась и предложила устроить поединок между стихотворцами Тбилиси и Телави. А когда подали черное бархатное вино и Зураб сердечно заявил, что осушает рог за процветание рода дорогого брата, Саакадзе повеселел: «Конечно, Зураб знает о предстоящей облаве монахов на „барса“, иначе неожиданно не прибыл бы в гости, а раз прибыл – значит, решил помочь „барсу“ одолеть монахов».

– Помни, – торжественно заверил Зураб, провожая Георгия к католикосу на вечернюю беседу, – я с тобой, и, что бы ни случилось, во всем на меня рассчитывай, если даже придется ущемить мой кисет. Сердце и меч князя Зураба Эристави Арагвского в твоем колчане…

На площади перед оградой мерцали светильники, но дворец католикоса словно вымер: ни свиты князей, ни гогота конюхов, лишь у главного входа сидел на скамье старый монах и перебирал черные четки. «Замыслили провести разговор под покровом тайны», – усмехнулся Саакадзе, следуя за служкой по темному проходу.

Небольшая келья до самых сводов тонула в полумраке, лишь возле кресел царя и католикоса горели свечи в серебряных подставках и в углу голубая лампада бросала отсветы на икону «грузинских святителей, мучеников преподобных». В другом углу вздымался мраморный крест, высеченный из обломков престола Луарсаба I. Строгость убранства напоминала входящему, что здесь надо забыть о мирской суете и прославлять величие божие.

Царь и католикос восседали в глубоких креслах; по правую руку от католикоса сидели тбилели и архиепископы Феодосий, Харитон и Трифилий, по левую руку от царя – князья Чолокашвили, Джандиери, Вачнадзе и Чавчавадзе.

Надменно выпрямившись, Чолокашвили развернул свиток:

– Прошу, Моурави, садись и выслушай волю царя и католикоса.

"С помощью божией написано сие определение для Картли-Кахетинского царства от нас – царя Теймураза из династии Багратиони, и благословленное святым отцом во Христе, католикосом Иверским…

…всякое нашествие врагов царств наших оставляло груды руин, разбитые дороги и разрушенные мосты, но попечительством владетелей замков из века в век, дабы не меркло благосостояние царства, восстанавливались караванные пути, соединяющие владения наши…"

Сначала Саакадзе показалось, что он ослышался. Каменные плиты качнулись у него под ногами: что это – недомыслие или предательство?

– «…и посему, за заслуги и верность трону Багратиони, мы благоумыслили восстановить веками освященное право и вернуть неотъемлемую и постоянную собственность, дороги и мосты, законным владетелям – доблестным князьям нашим…»

Едва сдерживая гнев и возмущение, Саакадзе напомнил царю о данной им в Гонио клятве не разрушать ничего из уже созданного.

– Мы соизволили восстановить пошлинные рогатки, ибо большие затраты несут князья, готовясь защитить трон наш от шаха Аббаса; и наше повеление утвердил святой отец.

7
{"b":"1797","o":1}