ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Разве не так было под Сурами и Марткоби? Разве народ не с ним? Так откуда же недостойные мысли? Нет, не опустит меч Моурави, первый обязанный перед родиной!

Не одни лишь князья единомышленники Саакадзе, но и противники его все больше убеждались, что царь Теймураз заботится только о целости Кахети. «Выходит, замки Картлийского княжества не удостоятся защиты царя!» – негодовали даже Цицишвили и Палавандишвили. И хотя открыто не высказывались картлийские владетели, но молчаливо одобряли действия Саакадзе, который, уже не спрашивая ни царя, ни католикоса, метался по любезному ему отечеству и страстью своего слова и силой ненависти к врагу стремился поднять дух народа, зажечь в сердцах пламя жертвенной любви к родине.

Ничбисский лес! Это заповедник отваги! Это чистый, как слеза девушки, священный источник мести, неизменно влекущий к себе крестьян.

Ничбисский лес! Кто не помнит день святого Георгия, когда впервые народ встретился здесь с азнаурами? Тогда ждали возвращения Моурави из Исфахана. Ждали чуда. И чудо пришло!..

Отсюда, из Ничбисского леса, вышло то мощное народное ополчение, которое наряду с азнаурскими дружинами помогло Георгию Саакадзе уничтожить могущественное войско шаха Аббаса, помогло укрепить веру народа в лучшую жизнь.

Здесь, в Ничбисском лесу, созрела тесная боевая связь между деревнями, крепкая дружба с азнаурами.

И вновь ожил сейчас Ничбисский лес! Через вековые дубы, грабы и орехи с трудом проникает ломкий луч и дробится, как горный хрусталь, о груды щитов, сваленных возле Медвежьей пещеры. Рядом громоздятся тюки с ополченским оружием. Шорох. Осторожные шаги. Треск сучьев. И вновь сюда тайно стекаются выборные от деревень: царских, княжеских, азнаурских и даже церковных.

Вот среди пожилых крестьян из Ахал-Убани старейший Моле Гоцадзе. Высокий, плечистый, он словно сродни вековому грабу. Пришел и старейший Гамбар из Дзегви. Он подобен неотесанному серому камню. А вот старейший Ломкаца из Ниаби. Его волосы, как взлохмаченный кустарник. Опершись на шершавый дуб, старейший Пациа из Гракали молчаливо рассматривает огромную гусеницу, упрямо взбирающуюся вверх. Цители-Сагдари прислала своего старейшего Хосиа, непоседливого, как горный ручей. То он, словно что-то вспомнив, пробежит к откосу и припадет к земле, прислушиваясь, – нет, никто не скачет; то подхватит какую-то ветку и согнет ее в гибкий лук; то, опустившись на замшелый пень, на миг замрет и снова метнется к каменным глыбам. Это те, кто впервые здесь заключили кровный союз с азнаурами и на развернутом азнауром Квливидзе свитке крестиками скрепили знак верности.

Выборные и сейчас, не изменив установленный раз навсегда порядок, принесли с собою кизиловые палочки с надрезами посередине, сделанными острием шашки. Каждая палочка, представляющая ополченца, надрезалась перед иконой самим приносящим клятву верности и обязующимся сражаться за Картли под знаменем Георгия Саакадзе. Палочек было много, особенно у выборных из Гракали и Ниаби, где наиболее свирепствовали князья, взимая с крестьян положенную и неположенную подать. Немало палочек собралось и у выборных от Дзегви, ибо нацвали, гзири и сборщики так старались там для господина, кстати и для себя тоже, что выданной крестьянину доли хватало не более чем на половину зимы, а чохи у мужчин и кабы у женщин так износились, что не было уже места, куда ставить заплату. И чем больше тиранили князья и царские сборщики крестьян, тем больше кизиловых палочек собирали старейшие – «выборные от народа», дабы Георгий Саакадзе точно знал число ополченцев. Ведь стоит лишь бросить наземь кизиловые палочки, и, как в дивной легенде, загрохочут громы, взовьется дым и подымутся тысячи народных воинов, потрясающих оружием. Кизиловыми палочками гордился, как высшей победой, каждый старейший, ибо их числом обозначалось его влияние на односельчан, его умение собирать ополченские отряды, над которыми он начальствовал в боях.

Вокруг Медвежьей пещеры чернели в самых причудливых сочетаниях огромные и крошечные камни, словно некогда здесь рухнул необъятный лесной храм и руины его образовали естественный амфитеатр, заросший терновником и кизилом. Здесь, преисполненные важности, расселись на камнях старейшие и развязали кожаные хурджини. Под пытливым и придирчивым взглядом других каждый старейший считал свои кизиловые палочки. Втайне позавидовав дзегвинцу, они выразили старейшему Гамбару глубокое уважение, ибо у него оказалось ополченцев больше, чем у других. Потом аккуратно сложили драгоценные знаки обратно в хурджини.

Ждали посланцев Моурави.

Лес темнел. Еще изредка сквозь завесу листвы пробивались багряные блики, еще дневной зной пьянил терпким запахом разогретой сосны, и, точно разинув пасть, зияла Медвежья пещера, в которой выпряженные буйволы сочно похрустывали сеном. Но близился час водопоя. Беспокойно оглядываясь на непрошеных гостей, тяжелой поступью пробирался медведь сквозь чащу каштановых и ореховых исполинов. Откуда-то с дерева раздался протестующий писк, – это запоздалый гуляка, может, сарыч, может, угольно-черный тетерев, намеревался залезть в чужое гнездо. Прижав рога к шее, едва касаясь земли, пронесся изящный олень.

Лес готовился встретить ночь…

Свистнув вслед оленю, блеснувшему испуганно-кроткими глазами, Пациа засмеялся:

– Уже раз было такое: бог пожелал узнать, сколько нужно времени, чтобы обежать по кругу от начала неба до конца. Раз пожелал, то и способ нашел. Призвал к себе оленя и быка. Так и так, говорит, кто раньше прибежит обратно, тот от меня хороший подарок получит. Посмотрел олень на быка насмешливо и пригнул рога. Не успел бык набить рот как следует травой, а уже нет ни оленя, ни тени его. Очень хотел олень подарок от бога получить, потому как птица летел, даже от облаков клочья падали… Но только напрасно забыл, что олень не птица, – сердце не выдержало, и упал мертвый, не обежав небо. Рога о луну обломил, копыта на солнце сжег, сам в голубом холоде растворился. И только длинный след от его прыжка по небу, как кисея, затканная алмазами, замерцал…[5] Бык поступил по своему характеру: снова набил рот травой и, спокойно озирая воздушное пастбище, медленно потащился по небу, потому хоть и поздно, но все же доплелся до конца неба; и след его твердый постоянно виден. Только кажется оленям, что это звезды… Вот, люди, нехорошо выше своего звания гордость иметь. Если рога имеешь, не надо летать.

– Тоже такое и я подумал, – усмехнулся Ломкаца, – многие князья гордость показывают, но никто не может стать Великим Моурави.

– Я другое скажу: бог тоже не прав. Если оленя выбрал, должен был серну рядом поставить, а если непременно буйвола хотел, почему черепаху не вспомнил?

– Может, очень занят был. Как раз еще две земли создавал… – Моле оглядел лес, темнеющий краешек неба, перевел взгляд на сидящих и, убедившись, что ничто не помешает рассказу, степенно продолжал: – Когда мальчиком был, в гости к отцу приехал кахетинец: голова гладкая, усы до пояса, а пояс – как обруч от колеса арбы. Пока благословлял дом хозяина, много народу стеклось услышать, что делается в Кахети. Только на что гостю Кахети? Надоела, как волки – оленю, как быку – гумно. И такое сказал: "Вот, люди, кроме нашей земли, бог создал еще две земли. Одна – дай бог ей здоровья – выше нас, а другая – дай сатана ей счастья – ниже. Нашу землю бог больше любит, в золотом облаке посередине поместил, потому и пояс носим посередине, а кто над нами – на груди или на шее пояс носят, а кто ниже нас – на бедрах носят… Может, не очень удобно, зато привыкли… Когда бог сотворил нашу землю, решил, что без навеса плохо будет, тогда и стал натягивать над землей небо, но сколько ни тянул – не хватало; туда-сюда, а часть земли без навеса. Что делать?.. «Как что делать?! – вскрикнул сатана. – Уступи мне немного власти, я научу!» «Без тебя обойдусь, – засмеялся бог, – ты свое место знай!» Все же сатана такое подумал: «Все равно богу без моей помощи трудно будет». И стал плести из крепкой травы сетку, чтобы бог смог дотянуть голубой навес. «Э, э! – подумал бог. – Ты хочешь насильно навязать мне помощь?» – И спешно создал мышей, которые сразу перегрызли сетку. Тогда сатана вздохнул и смиренно сказал: «Вижу, бог, ты сильнее меня, даром дам совет». – «Что ж, сатана, раз ты показал мне смирение, я тоже к тебе доброе сердце стану держать и удобное жилище тебе устрою: все углы будут серой пахнуть, вместо ковров – змеиные кожи расстелю… Только… может, обманываешь, сатана?» – «Пусть рыба лягушку обманывает, как раз вчера созданы тобою! О бог, доверься мне хоть раз!» – «Что ж, говори». – «О бог всесильный, обними землю твоими мощными руками и дави, пока не уместится под небом». Бог тут же стал сжимать землю и не отпускал, пока не подогнал ее под края неба. Но, оглянувшись, страшно удивился: что это? Вместо ровной земли – горы, ущелья, долины, скалы, пещеры, пропасти… Хотел рассердиться, но вдруг улыбнулся, от улыбки бога к земле солнце склонилось, и так красиво лучи, зеленые, желтые, синие, розовые, осветили всю неровную землю, что бог растроганно крикнул сатане: «Очень красиво придумал! Живи, сатана, где хочешь, твой ум везде пригодится! А серу и ковры из змеиных кож с собой возьми!..» Вот, люди, почему, сколько бога ни просим изгнать сатану, не слушает наши молитвы: раз слово дал, не может нарушить.

вернуться

[5]

Так, по грузинской сказке, образовался Млечный Путь.

81
{"b":"1797","o":1}