ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Даст, святой отец, иначе персы сами с Тбилиси шкуру сдерут. Дань я должен заплатить, и заплачу! Как бы велика она ни была, мизерной должна показаться по сравнению с тем, что могут персы учинить с непокорной Картли. Советую, святой отец, об этом подумать. Церковь во имя Христа обязана помочь царству остаться неразрушенным после ухода врага… Но если всенародно благословишь Симона Второго на царствование, благословишь в Мцхетском соборе, обещаю щадить богатство церкови… а вы сами уделите, сколько захотите.

– Да не отступится от меня сын божий Иисус Христос, да пошлет совет, достойный пастыря церкови… Соберу братию, и, моля бога, обдумаем твое обещание.

Уже стемнело. Давно ушел Шадиман, а католикос продолжал пребывать в глубокой задумчивости. Изредка треск свечей нарушал сумрачный покой. На тяжелых переплетах священных книг, точно на могильных плитах, поблескивали кресты. Нечто похожее на раскаяние шевелилось в душе католикоса. "Может, следовало настоять, чтобы царь Теймураз назначил Моурави верховным полководцем? Опасно: победит – непременно низвергнет Теймураза… опять смуты… Нельзя допустить воцарения в Картли имеретинского Александра. Об этом Имерети мечтает. Монахи донесли: на помощь Саакадзе против Левана Дадиани надеется. Опять же католикос Имерети Малахия – властный и еще не стар. Возликует и захочет первенствовать… Двум католикосам в Грузии не бывать, а еще неизвестно, кого Филарет Московский поддержит. Теймуразу ничем не помог. Трифилий настаивает на помощи Георгию Саакадзе. Но не следует и Теймураза восстанавливать против церкови. А сейчас не опасно ли идти против Симона? Тоже царь Картли, ставленник коварного шаха Аббаса… Да будет воля божья! Георгию Саакадзе помощь не окажу. Симона признаю, если… Теймураз будет побежден.

Католикос поднялся, и от резкого взмаха черного рукава погасла ближайшая свеча.

Единолично приняв решение, католикос разослал по Тбилиси гонцов собрать иерархов, дабы посоветовали смиренному ставленнику Иисуса Христа, что ответить Шадиману.

С высокой башни Метехи, над которым уже нависло желтое знамя Ирана, Хосро-мирза любовался Тбилиси, расплывающимся в голубоватых тенях. Ему нравился грузинский стольный город, сочетание куполов, башен, балконов и садов, красочно опоясанных зубчатыми стенами, окаймленных лесистыми горами. Но его удел Кахети. О ней он вздыхал в дни изгнания, о ней вздыхает теперь – в дни славы. Там Алазанская долина, там горная Тушети, там… там царь Теймураз. Жаль, Иса-хан пожелал пленить непокорного шах-ин-шаху царя… большую награду получит. Но если бы господь бог дал… О аллах, при чем тут господь? Впрочем, не помешает… Если когда-нибудь воцарюсь в любимой Кахети, построю и мечети и церкви. Пусть молится кто где хочет[8]. Не узнать Хосро-мирзу. Робость и раболепие навсегда остались в Исфахане. Он снова царевич Багратид и должен по праву повелевать. «Довольно приниженной покорности! И шах больше не требует бессловесности – недаром последний год приглашал на совет в комнату „уши шаха“ и для поучения хитрым ходам в политике и смелым взмахам шашки в битве – с врагами шах-ин-шаха, конечно. Но кто умеет замахнуться шашкой, тот теряет страх перед опасностью. Как-то шах Аббас сказал: „Я свое царство мечом добыл, и ты следуй по моему пути“. Хорошо следовать, когда каждый хан боится вперед меня пропустить! Предупреждения Шадимана излишни. Зураба Эристави я не хуже знаю, чем Георгий Саакадзе. Мною обдумано все „от луны до рыбы“. Ксанский Эристави и Мухран-батони мне не страшны, они разобщены. Опасны горцы, особенно хевсуры и мтиульцы, – они любят Моурави и могут скатиться с гор на своих бешеных конях. Один хевсур десяти сарбазов стоит… Выходит, если их тысяча придет и тысяча мтиульцев, не считая других, Саакадзе может изгнать нас не только из Тбилиси, но из Марабды тоже. Нельзя такое допустить, необходимо отделить горцев от Картли. Не один Зураб, но и Шадиман не должен догадаться о моих больших планах. Пусть заблуждаются, что я ради красавицы княгини, сестры царя Симона, рискую двадцатитысячным войском. Я, Хосро-мирза, сын царя Кахети, имею право на престол… Незаконный сын? У персиян нет незаконных. Раз отец царь, мать может быть служанкой, – все равно сын – царевич. И у ханов, и у купцов, и даже у простого амбала дети по отцу законны. А моя мать княгиней была. Не виновата, что царица вовремя не умерла. Я в Кахети у отца как царевич рос. И в Кахети как царь вернусь. Одно важно сейчас: остаться победителем. Шах Аббас ценит больше алмазов храбрость. Ему все равно, какой ценой уничтожить Теймураза, а мне нет. На престол я должен взойти под радостный крик грузин, а не под сдавленные проклятия… Всеми ухищрениями буду избегать разорения царства. Я должен оправдать выбор Саакадзе и сражаться с Саакадзе, а заодно тайно и с Иса-ханом, и с Исмаил-ханом, и с минбаши. Все они сыновья знатных ханов, все стремятся отличиться в Грузии. Не придется! Я, Хосро-мирза, воспрепятствую. Думается, поможет мне Шадиман, – тоже собирается царствовать, а на развалинах байрам не справишь. Вчера Гассан видел вещий сон, будто я на золотом коне въезжаю в распахнутые ворота Тбилиси… – теплая улыбка тронула губы Хосро. – Мой Гассан всегда для меня видит хорошие сны. Бывали сны, конечно, и не сбывающиеся, тогда Гассан клялся, что и аллаху свойственно ошибаться. Мы всегда миримся, но не иначе, как разбив кальян или дорогую вазу».

В таких думах застал кахетинского царевича Шадиман. Внимательно слушал Хосро: «Католикос недоволен вторжением иранцев в Тбилиси? А куда, по его мнению, должны вторгаться сарбазы шах-ин-шаха? В Аравийскую пустыню?..»

Конечно, не до конца сказал Шадиман и не до конца поверил ему Хосро, но обоих озаботило колебание главы церкови. Если церковь начнет сопротивляться или – еще хуже – скрытно подзадоривать народ, этим не преминет воспользоваться Иса-хан, ибо невозможна победа над Георгием Саакадзе, если к нему придут на помощь войска церкови, – ведь за ними тогда поспешат и князья.

– Удостой принять от меня такой совет, князь. Ты больше не напоминай о себе католикосу, неопределенность неизменно пугает: день будет ждать, потом неделю, потом встревожится… Раз молчишь – значит, силен.

Внимательно посмотрел на кахетинского царевича Шадиман, по душе пришлась ему смесь грузинской мягкости и персидского коварства.

– А потом, светлый царь?

Хосро вздрогнул: «Странно, второй раз оговаривается хитрый царедворец. Случайно? Не такой глупец. Значит, что-то замыслил».

– Ты о чем, князь?.. Потом… да будет тебе известно, – чужое звание не украшает витязя и даже унижает.

– Чужое? Уж не ослышался ли я? Клянусь солнцем, ты создан для трона! И если великий из великих шах-ин-шах, да живет он вечно, не очень заметит, какой любовью ты воспылал к прекрасной Грузии, то не пройдет и двенадцати лун, как католикос в Мцхета будет венчать тебя на царство… скажем, Кахетинское.

В свою очередь Хосро внимательно посмотрел на Шадимана… «Что со мною?! Или я потерял разум? Почему показываю, как товар, радость Исмаил-хану? Разве он не уши шаха? Вот и Гассан сегодня утром, когда я пил каве, рассказывал, что видел сон, будто прилетел к нему мой собственный ангел и сказал: „Скоро царевич открыто станет смелым…“ Открыто?! Дальше я не дал Гассану договорить, швырнул в него античную чашечку, кажется, пустую. „Если это мой ангел, – закричал я, – то ко мне ему ближе воздушная тропа!“ Оказалось, шайтану еще ближе, ибо Шадиман подобен ему: сразу стер не только с лица, но и с сердца бальзам, благосклонно даруемый мне прекрасной родиной».

– Ты, кажется, князь, спросил, что потом? Мною уже обдумано: потом католикос, истомленный ожиданием, сам пригласит тебя и поспешит признать Симона, ибо разъяренный «барс» ему страшнее, чем прирученный джейран.

Оба разразились искренним хохотом и направились к царю Симону, где их ждала военная беседа. В углу уже сидел Исмаил-хан и безмолвно созерцал костяные фигурки, изображающие Будду и его возлюбленных.

вернуться

[8]

Впоследствии Хосро-мирза так и поступил, воцарившись на картли-кахетинском престоле в 1632 году под именем Ростома. Ему был присвоен Исфаханом титул «вали» – наместника шаха.

95
{"b":"1797","o":1}