ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Твое место в Тбилиси, — решительно вмешался Амилахвари, — нельзя надолго бросать царство.

— Да, да… Вы правы, нельзя бросать царство… Коня! — загремел вдруг царь.

Все вздрогнули.

— Я сам поведу дружины! Никто в Картли не смеет думать, что на престоле сидит не царь, а баран… Баграт, и ты, Амилахвари, вас не удерживаю, идите в свои замки… Симон и Андукапар останутся со мною, нельзя лишать молодежь случая отличиться. Нугзар, у тебя ранен сын, иди с ним в Тбилиси и жди там моего возвращения… Ты меня понял?..

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

На потрескавшейся земле угрюмо сидел Шио. Молотильная доска с плотно вбитыми осколками камней, сверкая заостренными серыми зубьями, лежала перед ним. Медленно поднималась рука, и падающий на расшатанные камни опухший молоток, взвизгивая, беспомощно отскакивал назад. Шио вытирал оборванным рукавом потемневший лоб, отбрасывал войлочную широкополую шляпу, прикрывавшую кувшин, и жадно припадал к глиняному горлышку. Вода булькала, стекала с пересохших губ.

Шио с утра не везло. То молоток, изловчившись, выскользнет из рук, то кувшин опрокинется. Неудачи тревожили, он суеверно оглядывался, мелко крестился. Мысли каменными кругляками тяжело ворочались в голове: плохие вести придут, нехорошо война кончится.

В синем тумане парил над уставшим полем золотой ястреб. Тени становились короче. Хлопотливо стрекотали кузнечики, жужжали шмели, деловито проносились стрекозы. Пыльное солнце падало на тяжелые холмы снопов. Возле них мелькали белые рубашки крестьян, сновали мальчишки.

Иванэ Кавтарадзе, вытирая синим платком широкую грудь, подошел к Шио.

— Починка не поможет, доску надо менять, Шио. Ореховую сделай, крепко держит камни, вот мои месепе сделали такую.

Он легко опустился рядом с Шио.

— Что доску менять, — тоскливо ответил Шио, — дом хотел чинить, а тут война, сына взяли. Не успел вырасти, уже турки пришли.

— Э, Шио, мой Дато тоже ушел.

— У тебя месепе много и сыновей, вот Дато ушел, а Бежан, Ласо, Димитрий и Нико работают; у тебя пять сыновей, Иванэ.

— Слава богу, пусть живут… Хороший хлеб, турок отобьем, сыты будем.

— Кто знает, турок хитрый… Каждый год одно и то же: соберем хлеб, солому, народ уберет огороды, сады, а нацвали, — Шио оглянулся, — свалит все до последней хурмы в царские амбары.

— Не все, каждому доля остается.

— Доля! — вспылил Шио. — А нацвали спрашивает, хватает ли мне, азнауру, моего урожая? У него один ответ и для глехи и для азнауров: «Сколько наработал, столько и получил». А сколько я один могу наработать? Сын!.. Большая польза от сына, если он на войне, а когда дома — тоже только о царской охоте думает. Ореховую доску… А кто ее сделает?.. Дом хотел чинить…

— Скучно говоришь, Шио, — махнул рукою Кавтарадэе, — пусть каждый сам о себе думает; твой Георгий — красавец, первый силач в Носте, а ты жалуешься…

— Тебе, Иванэ, не надо жаловаться, у тебя пять сыновей.

— Что ты все моих сыновей считаешь, они из твоих баранов папахи не делают!

Иванэ поднялся. Шио хмуро посмотрел на Кавтарадзе и стал запрягать буйволов.

«Вот, — думал Шио, — у всех на досках сидит целая толпа, а у меня ни одного месепе, два воробья — Маро и Тэкле, какая от них тяжесть?»

На поле каждая семья работала на отведенной земле. Поскрипывая ярмом, буйволы равномерно двигались по кругу. Мужчины, гикая, щелкали длинными кнутами. Для тяжести на молотильных досках сидели женщины и дети.

Поле медленно кружилось, пятнами мелькали люди, животные, качались далекие горы, колесом вертелось густое небо. Солнце рябило в глазах, пряный запах дурманил, едкая пыль царапала горло. Из-под молотильных досок разлетались скользкие золотые брызги. Девушки плоскими деревянными лопатами подбрасывали зерно, желтым пухом ложилась на землю солома.

Зной притуплял желания, расплавлял мысли. Война казалась далекой, нереальной, и только отсутствие молодых мужчин тяжелым камнем пригибало плечи.

Тихо. Носте словно заснуло, даже листья не шелохнутся, только мохнатые волкодавы, высунув языки и тяжело дыша, вытянулись у порога жилищ. По временам, приподнимая морды, они неодобрительно поглядывали на сонно бродивших кур.

Важно переваливаясь на сафьяновых лапках, спускалось к реке стадо дымчатых гусей. Где-то взвизгнул поросенок, утки, беспокойно крякая, захлопали крыльями.

Под широким навесом на кирпичном полу сидел, сгорбившись, дед Димитрия. Дед плоским молотком долбил баранью кожу. Рядом стоял медный чан с водою, куда старик опускал готовый кусок. Другой кусок кожи, прибитый по краям гвоздиками, распластался на ореховой доске. Мерно отстукивали глухие удары по влажной коже, пугливо отзываясь в старческой голове.

— Эх, кто может знать, почему бог дает победу не верующим в него магометанам… А может, вернется здоровым, не всегда на войне плохо…

Дед поднял голову.

Кряхтя и припадая на палку, переходил старик улицу. Он остановился, прислушался, прислонил к глазам руку и медленно направился к деду.

— Жарко, не время кожу долбить, — прошамкал он, опускаясь на ступеньку.

— Знаю, не время, только внук должен с войны вернуться, наверное, без чувяк… — Он нерешительно посмотрел на соседа и быстро, словно боясь противоречий. — Наверно, без чувяк… Димитрий ловкий, его турок не достанет… А как же дружиннику без цаги? Без цаги нельзя… Я сам на войну пять раз ходил, а вот цел остался… Без цаги нельзя молодому, а Димитрий любит мягкие… Смотри!.. — Он с гордостью подвинул доску к старику. — Настоящий сафьян. Хочу покрасить в синий цвет… А может, в желтый?

— В желтый лучше, от солнца не так жарко… Я, когда восемьдесят пасох назад первый раз на войну пошел… Исмаил Великий с нами дрался… О, о, сколько храбрецов легло на горячий песок!.. Очень жарко было, кровь сразу высыхала, а около мертвых через минуту стоять нельзя было… Больше от воздуха умирали…

— Я тоже думаю, в желтый лучше. На зверя хорош ходить, зверь желтого не боится, — торопливо перебил дед.

— Не боится? Зачем бояться, первый раз не страшно. Молодые вперед лезут, а кинжал любит, когда близко. Шашка тоже любит… Шестьдесят пасох назад на персов с царем Лаурсабом ходил, от врага не прятался, но осторожным стал, уже много воевал… Окружили нас сарбазы, кто на горе был — там остался, кто внизу был — тут остался… Висят на уступах перерезанные грузины. И персов немало убитых, может, больше… Живым тоже плохо, только стоны да свист шашек слышим… Вдруг персы мимо проскакали, я упал, а около меня голова катится. Сначала думал — моя. Открыл глаза, смотрю — Датико, сын моего соседа… Единственный был…

— Если сделать с острым носком, удобнее будет… Веселый мой Димитрий, смеяться любит, бегать любит, а с острым носком удобнее бегать…

— Зачем бегать, иногда лучше лежать… Я тогда не знал, что лучше, думал — убит. И все не понимаю: если убит, почему пить хочу, а может, потому пить хочу, что убит? Подняться не могу, тяжесть к земле тянет. С трудом глаза открыл, вижу — тело Датико меня душит, без головы остался, голова рядом лежит… Единственный был… Из горла капает мне в лицо кровь. От жажды круги в глазах зажглись, ум мутит… Если умер, зачем пить хочу? А кровь не перестает, совсем голову мне запила, в рот тоже капает… Теплая… Много выпил… Плохо, а сбросить Датико не могу… Уже не слышу грузин, только персы с криками рубят мертвым головы и в кучу складывают… Подошли ко мне двое: один голову Датико на пику надел, другой — мою ищет… Никогда по-персидски не знал, а тут сразу догадался: перс, смеясь, сказал, что голову мою шайтан унес… Потом долго тихо было…

— Скоро осень, охота начнется, мой Димитрий любит охоту… Может, абхазские цаги сделать? Абхазские удобно… Если дождь, чулки сухие будут…

— Долго тихо было, только прохладнее стало. Глаза не могу открыть, кровь слепила… Может, я не убит? Тогда зачем держать на себе тяжесть? С трудом сбросил Датико, сразу легче стало. Глаза расцарапал, пока открыл. Луну в красной чадре увидел, а посередине поля башня из голов грузин стоит, и больше никого. Как встал, как побежал — не помню. Наверно, много бежал, может, ночь, может, неделю, не помню. В чужой деревне женщины и дети с криками, как птицы, разлетелись. Мужчины воду схватили… Холодную лили, теплую лили, а с головы красный ручей бежит… Когда отмыли, смеяться начали: «Ты что, ишак, совсем не ранен, из чужой крови папаху себе сделал…» Зачем бога учить? Бог сам знает, как лучше… В желтую покрась, на мне тогда тоже желтые были…

33
{"b":"1798","o":1}