ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

И Георгий вспомнил, как однажды на охоте он набрел на молодого оленя, случайно попавшего ногой в капкан. В выпуклых глазах оленя отражалась погибающая жизнь, а в трепетных судорогах сквозила обреченность.

Такое же состояние сейчас испытывал Георгий. Он не знал, на какую дорогу повернуть коня.

Никогда еще не изменял он своего слова. Перед его глазами мелькнули радостные лица месепе, он вспомнил девушку месепе, Русудан, ее порывистое «люблю», вспомнил слезы стариков и торопливое желание всех месепе «пойти за его благородное сердце на любую смерть».

И еще вспомнил гордую радость глехи, их надежды и чаяния. Георгий весь сжался: неужели придется выйти на площадь и сказать: «Я пошутил!»

Он взмахнул нагайкой. Удивленный конь, стремительно вздыбившись, поскакал по ночному Носте.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Священник погладил вспрыгнувшую на тахту кошку.

— Во всем земном пребывает святой дух, возлюбленный богом. Да будет над нами молитва и благословение его. Солнце на веки вечные встает на востоке, заходит на западе. Трава зеленеет весною, умирает осенью, река рождается в горах, впадает в море. Никто не смеет поколебать установленное богом. Сколько мир стоит, существует раб и господин его. Не искушай бога, сын мой! Опасное задумал, но церковь прощает своих заблудших овец.

Георгий сумрачно слушал священника.

— Значит, не скрепишь мою подпись о переводе месепе в глехи?

— О переводе глехи в мсахури тоже не скреплю. Соломон говорит: для мудреца и одного слова достаточно, а я тебя прошу многословно.

— Я свое слово сказал, обратно не возьму, к царю поеду просить.

— Царь, конечно, может разрешить, но непременно откажет. Из-за месепе не будет против себя Кватахевский монастырь восстанавливать, а отец Трифилий уже собирается просить царя положить предел твоему безумству, монастырские азнауры тоже жалобу готовят, их месепе роптать стали, завидуют. Ты что задумал, сын мой?

Георгий, точно сдавленный железными тисками, наконец с трудом произнес:

— Я свое слово не могу, отец, обратно взять… Раз обману, никто больше верить не будет.

— Церковь тебе поможет, сын мой, сами придут просить, чтобы обратно слово взял. — Заметив удивление Георгия, быстро продолжал: — Так сделаем, никто в обиде не будет. О месепе еще подумаем, богатым глехи можешь мсахурство пожаловать, а бедные и так хорошо смотрят… — Священник благообразно погладил бороду. — Как думаешь с гзири, нацвали и сборщиком поступить?

Георгий наконец нашел выход своему гневу: — Все, что в моей власти, для них сделаю! Имущество отниму до последней овцы, за воровство заставлю год даром работать, два года будут по двойной мерке подать платить, потом монастырю пожертвую. Жаль, не могу мсахурства лишить, жаль…

— Нехорошо, Георгий, ты — молодой азнаур, лучше милосердие прояви.

— Об этом не проси, отец, как сказал, так сделаю, если даже Георгий Победоносец попросит, откажу…

Священник пристально посмотрел на Георгия, поправил полы рясы и медленно протянул:

— А если на некоторых месепе скреплю твою подпись?..

Георгий встрепенулся. Неужели можно избегнуть позорного отступления?.. А монастырь?.. Азнауры?.. Царь?.. Но если церковь благословит, никто против печати и креста не пойдет…

— Некоторым, говоришь, отец? Невыгодно, утверди всех, половину имущества оставлю нацвали, гзири и сборщику, половину церкви отдам.

Щеки священника покрылись красными пятнами, глаза задернулись дымкой.

Он минуту молчал и с сожалением покачал головой!

— Всех, Георгий, нельзя, монастырь не успокоится…

Молодых месепе переводи в глехи, стариков для отвода глаз так оставь… Им все равно скоро в рай за их мучения на земле… С имуществом гзири, нацвали и сборщика, как сказал, поступи, а в остальном совсем должен простить. — Священник покосился на блестевшую на ковре шашку Нугзара и многозначительно продолжал: — Конечно, азнаур во всем крепко должен свое слово держать… Церковь на себя берет… Старики сами просить тебя будут… Ты уступишь…

— А глехи как, отец?

— Раз церковь отказывается подпись скрепить, ты ничего не можешь сделать…

— За совет и помощь, отец, я всегда буду щедр к церкви. Только решил лучше бедных глехи в мсахурство перевести, а богатые и так хорошо смотрят.

Долго после ухода священника Георгий сидел в глубокой задумчивости. Маро тихо приоткрывала дверь, сокрушенно качала головой и снова принималась за прялку.

Дато легко спрыгнул с коня, замотал поводья за кол изгороди и поспешно вошел в дом.

— Георгий, сегодня хорошая погода, поедем со мной, дело есть.

Георгий пристально посмотрел на друга и пошел седлать коня. Выехали рысью. Молча проехали хлопотливую деревню.

— В Абхазети уезжаю, Георгий!

Саакадзе быстро осадил коня. Долго совещались.

— …Вот так, Дато. Здесь скажи — к Нугзару Эристави по моей просьбе поручение везешь, все видели гонца от князя… По дороге осторожней будь. Если кто спросит, зачем в Абхазети едешь, говори: овец абхазской породы купить, большое скотоводство решил в Амши завести, этому тоже поверят… Димитрия не бери, горячий очень, для такого дела не годится, лучше один поезжай…

— Георгий, одно слово хочу сказать…

— Говори, почему смущаешься?

— Не женись теперь… рано… царя спроси. Нино — красавица, волосы золотые, сердце золотое, но иногда золото вниз тянет… тебе сейчас нельзя вниз, еще не крепко наверху сидишь… У царя разрешение спроси.

Саакадзе вспыхнул: «От всего дорогого оторвут, все желания опрокинут, скоро себе принадлежать перестану. Но, может, путь к намеченной цели лежит через человеческие жизни?»

— Не знаю, как тебе сказать, — начал он вслух, — иногда думаю — жить без Нино не могу, иногда несколько дней о ней не помню. Вчера руки ей целовал, чуть не плакал от любви, а сегодня тебя спокойно слушаю… Вот посмотри, кисет подарила.

Георгий вынул кисет, вышитый разноцветным бисером. Беркут странно блеснул в солнечных лучах. На дне кисета Дато увидел золотой локон Нино. Вздохнул, вернул Георгию кисет. Долго молчали…

— Думаю, Георгий, постоянную дружину завести… Ты как советуешь?

— Непременно заведи. Оружия у нас мало, надо оружие достать. Общее ученье и большие состязания будем устраивать…

Спустя несколько дней, в час, когда в придорожных духанах свирепо шипит на шампурах пряная баранина, когда охлажденное вино готово опрокинуться в глиняные чаши, когда нетерпеливые картлийцы ударами кулаков об ореховые доски настойчиво напоминают о своем аппетите, с Тилитубанских высот по отлогой тропинке спускались два всадника. Их кони напоминали облезлых верблюдов, пересекших Аравийскую пустыню. Всадники по молчаливому уговору не останавливались у больших духанов, откуда неслись веселые голоса и щекочущее ноздри благоухание.

— Не печалься, князь, — бодро произнес слуга, — недалеко отсюда, у последнего поворота в Кавтисхевское ущелье стоит недорогой духан «Щедрый кувшин», там поедим.

— Хорошо, — сказал Мамука, — но разве в «Щедром кувшине» даром кормят?

— Зачем даром? У нас одна монета в кисете звенит. Хаши возьмем, вина тоже возьмем.

— Вино возьмем? А обратно под благословенным небом Картли пять дней солому будем кушать?

— Солому? Пусть враг наш солому кушает. Я заставлю на обратную дорогу наполнить наши сумки каплунами. С таким условием едем, не мы напросились, а нас умоляли в гости приехать.

Мамука хлестнул заснувшего было коня.

Князь покачнулся в седле.

— Интересно знать, зачем зовет меня хитрый имеретин?

— Думаю, недаром «святой» князь нас вызывает.

— Не стоит думать, Мамука, сколько раз напрасно думали. Но правду ты говоришь, даром святой князь беспокоиться не любит… Уже приехали, Мамука? Хорошо пахнет, наверно, шампур вертят. Вот мой отец с утра ел шашлык, курицу тоже любил, каплуна непременно резали, помнишь, Мамука?

Мамука с достоинством старого оруженосца соскочил на землю и помог князю спрыгнуть, не показав слабости. Темный провал открывшейся двери заполнил тучный духанщик. Над тугим серебряным поясом, подобно бурдюку, трясся живот. Булькающий смех совсем сдвинул заплывшие, похожие на стертые монеты глаза.

53
{"b":"1798","o":1}