ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Империя должна умереть
Гвардиола против Моуринью: больше, чем тренеры
Отчаянная помощница для смутьяна
Как найти деньги для вашего бизнеса. Пошаговая инструкция по привлечению инвестиций
Вино из одуванчиков
Ритуальное цареубийство – правда или вымысел?
Горький квест. Том 2
Корона из звезд
Авантюра с последствиями, или Отличницу вызывали?
Содержание  
A
A

Царь собирал все средства для богатого приданого Тинатин. От введенного единовременного налога кряхтела вся Картли: из деревень сгоняли коней, верблюдов, от купцов тянули шелк и бархат, от амкаров — монеты.

Царь знал: только богатым приданым, пышной свитой и блеском княжеского посольства внушит он уважение к Тинатин и обеспечит ей при дворе шаха Аббаса почетное место царственной жены…

Нугзар тщательно готовился к поездке в Иран. Арагвская свита блистала дорогим оружием, тонким сукном и бархатом. Пятьдесят рослых дружинников на серых конях с зелеными чепраками сверкали молодостью и силой. Нугзар, показывая царю на главном метехском дворе свою свиту, говорил о своем давнем желании угодить царю Георгию, сыну Симона I, которому многим обязан, и просил принять в подарок для Тинатин пять верблюдов, нагруженных шелком.

Но и остальные князья решили явиться к шахскому дворцу в блеске своей знатности и, соперничая друг с другом, заполнили Метехи богатыми подарками, пышными свитами, бряцанием оружия, разодетыми дружинниками, шелковыми знаменами на золоченых древках.

Царь с удовольствием осматривал великолепное посольство.

Яркий день блестел на пышном караване. Звон Сиона расплывался в голубом воздухе. Торжественное молебствие окончилось. Посольство и княжеские свиты уже на конях окружили пышный паланкин, водруженный на верблюда. Саакадзе поспешно раздвинул занавеску паланкина, княгиня Турманидзе вынесла на руках помертвевшую Тинатин. Вопль царицы повис над широким двором Метехи. Кони торопливо зацокали подковами по серым плитам.

В глубине сада, обняв шершавый дуб, рыдал Луарсаб.

Горы змеями вились вокруг Тбилиси. За синими дымами, нахлобучив белую папаху, угрюмо дремал Казбек.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

На бархатной подушке, отражая в овальном зеркале еще влажные шафрановые ногти, покоились властные руки.

Цирюльник благоговейно намыливал упрямые скулы. У золоченого кресла сирийские мамлюки застыли с затканной, сверкающей камнями одеждой шаха. На золотом подносе, свернувшись змеей, лежала розовая чалма, мерцая бриллиантовым глазом.

Шах Аббас ждал картлийское посольство. Он давно проник в тайны «Черной и белой книги», его давно перестали волновать красавицы, наполнявшие давлетский гарем. Заботы об Иране смешивали в чаше Джемшида синие глаза критянок, узкие — индусок, продолговатые — армянок, загадочные — египтянок, пламенные — черкешенок, и миндалевидные глаза Тинатин притягивали «льва Ирана» к северным тайнам, а не к южным утехам.

Восемнадцать лет из тридцати пяти прозвенели ударами меча.

Полчища османов, аравитян, узбеков, мавров разбивались о несокрушимую волю «льва Ирана», и уже великолепная Индия трепетала перед ревом персидских кулиджар.

Пышность, с которой картлийский царь посылал свою дочь, льстила самолюбию шаха, и, мало заботясь о царевне, но больше о том впечатлении, какое произведет эта церемония на знать и майдан, он устроил Тинатин «праздничную» встречу.

Исфахан разоделся коврами, пестрыми шалями и тонкими тканями, сверкая белыми и мозаичными мечетями. От городских ворот до Давлет-ханэ извивалась в ярких одеждах ферраши — шахская стража. За сомкнутыми рядами теснились несметные толпы. На плоских крышах колыхались воздушные чадры. По улицам сновали продавцы сладостей и холодной воды; их крики сливались с нетерпеливым гулом.

Еще утром, после первого намаза, навстречу картлийскому посольству выехали знатнейшие ханы, окруженные величавой свитой. За ними, звеня серебряными колокольчиками, важно переступали цугом в дорогих запряжках семь белых верблюдов — шутюр-баад, покрытых красными бархатными попонами и украшенных голубыми бусами, бубенцами и золотыми лентами. На четвертом верблюде возвышалась золоченая кибитка с плотно завешенными шелковыми занавесками. Там сидела принцесса Зерам, выехавшая принять от Картли невесту брата.

На остальных верблюдах, оседланных золотыми седлами, сидели сыновья знатнейших ханов, окруженные свитой и телохранителями.

В нескольких верстах от города караваны сошлись. Короткий отдых в загородном шахском дворце — и принцесса Зерам накинула на Тинатин белую вышитую чадру. Торжественный момент навсегда разъединил Тинатин со всем миром. Пересев с принцессой и княгиней Турманидзе в золоченую кибитку, невеста забилась в рыданиях, но из-за звуков флейт, рева верблюдов, ржания коней и исступленных криков приветствий никто не расслышал горестного плача девочки.

Персидская знать, соперничая блеском и изяществом манер с грузинами, окружила белых верблюдов.

Караджугай-хан, гарцевавший на берберийском скакуне рядом с Нугзаром Эристави, ведя утонченную беседу, заинтересовался «исполином», выделяющимся даже в скромной одежде. Эристави отозвался о Саакадзе в самых лестных выражениях. Караджугай-хан внимательно посмотрел на Саакадзе.

Тинатин, красивая и кроткая, сразу пленила сверстниц-принцесс. Но законные жены настороженно смотрели на новую соперницу: они не имели сыновей, а рождением сына грузинка может покорить сердце шаха. Наложницы не удостаивались ревности законных жен… Собранные из чужих стран красавицы не были царевнами или знатными персиянками, и хотя недавно наложницы подарили повелителю двух мальчиков, которым шах Аббас дал имена Худабанде мирза и Имамкули мирза, но, надеясь иметь сына от законных жен, ни одного из них не назначил наследником.

В Иране не было незаконнорожденных детей. И даже в шахском дворце, при отсутствии наследников от законных жен, престол наследовали сыновья наложниц и даже прислужниц, и только если и тут шаха преследовала неудача, престол переходил к ближайшему родственнику шахской крови. Поэтому шахский гарем полон коварства, ненависти и страшной опасности для всех от всех, и не удивительна тревога его при появлении каждой новой женщины… А Тинатин, вдобавок царевна, прибывшая с такой пышностью, вдвойне опасна: она — равная шаху.

«Но, — думали законные жены, — если аллаху неугодно будет дать им сына, то лучше пусть будущий шах родится от дочери царя, чем от наложницы, которая, как мать наследника, возвысится над всеми…»

И наружно Тинатин была встречена сералем шумной радостью, ибо, кто дорожит жизнью, тому должно нравиться все, угодное шаху…

Эмир-Гюне-хан, сопровождаемый мехмандаром и толпой дворцовой свиты шаха Аббаса, показывал картлийскому посольству Давлет-ханэ. С изумленным восхищением смотрели грузинские князья на роскошь шахского дворца, все виденное казалось им сном, сказкой из «Тысячи и одной ночи».

Саакадзе был скорее поражен, чем восхищен. Он подумал: «Сколько же рук должен иметь каждый персиянин, чтоб окружить своих шахов таким богатством!»

Эмир-Гюне-хан, довольный достигнутой целью поразить картлийское посольство, любезно пригласил их пройти в следующие залы, где почетные гости сумеют познакомиться с доблестной историей Ирана.

Коричневые руки поспешно распахнули золоченые двери, и картлийское посольство вошло в табак-ханэ. Под глубокими нишами переплелись причудливые орнаменты и фрески. Лазуревые стены бисутунской надписью увековечили подвиги царя Дария Гистаспа.

Боковые стены пестрели величавыми сатрапами в желтых, синих, красно-оранжевых и золотых с черным одеждах, преподносящими киликийских коней и слоновую кость Эфиопии Артаксерксу III — покорителю Египта.

Стража распахнула черные двери, и посольство, преувеличенно громко выражая восторг, проходило большие и малые залы с изображениями звезд, птиц и цветов в голубом тумане потолков. Золоченая лепка запечатлела шахские подвиги: шах придушил льва, заколол грифона, принял данников и укротил вздыбленного крылатого коня.

Последний зал, выложенный треугольниками разноцветных зеркал, фантастически расцвеченный через цветные стекла овальных окон, примыкал к «деке» — крытому двору.

Эмир-Гюне-хан, выждав, пока картлийцы насытятся великолепным зрелищем фантастического зала, вежливо пригласил их последовать за ним в диван-ханэ, где шах Аббас благосклонно примет посольство. Войдя в диван-ханэ, картлийцы с новым изумлением стали осматривать индусские восьмиугольные столики, узкие с высокими спинками кресла, круглые подставки с инкрустациями из слоновой кости.

77
{"b":"1798","o":1}