ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Но каково было изумление, когда на вежливое приглашение заехать в замок сразу согласился Моурави и, к ликованию мухранцев, прожил там с семьею более пятнадцати дней. Значит, не помчался, как все, навстречу царю Теймуразу. Значит, действительно огорчен отречением этого своенравного мальчишки, который, как сорвавшийся с цепи пес, носится по замку, перецеловал, кажется, не только всех прислужниц, но и всех псарей, и ночью у себя в покоях устроил пирушку, напоив Даутбека до зеленых чертей…

Неизвестно, по какой причине Георгий Саакадзе не выехал встречать Теймураза, царя-поэта. Быть может, вынужденный государственной необходимостью снова возвести на трон Теймураза, в душе опасался властного и упрямого кахетинца, оставляя за собой право в будущем обуздывать «навязанного» духовенством и княжеством царя? Быть может, хотел показать Теймуразу, что не собирается уступать ему власти Моурави? Как бы то ни было, но распрощался он с дружественным замком, лишь когда прискакали гонцы и сообщили, что караван Теймураза приближается к Мцхета.

Накануне Саакадзе осторожно намекнул Мирвану Мухран-батони о желательности присутствия его в первопрестольной.

Прощаясь, старый князь обещал не позднее чем через три дня прибыть со всеми сыновьями на коронование Теймураза.

Красив Мцхета в дни цветения мая, когда неукротимо несет свои тяжелые воды древняя и вечно юная Кура, а белая целомудренная Арагви устремляется к ней, забросав прозрачные рукава. А на горах леса шумят так задорно, словно впервые нарядились в весенний наряд, и в зеленом буйстве ветвей хлопотливо перекликаются голубой дрозд и розовый скворец. А там, на крутом кряже, в глубинах запутанного орешника, перекрывая урчание пушистого зверя, призывно кричит олень.

Но съехавшееся княжество не слышит упоенных голосов, не чувствует пьянящего благоухания весны. Даже праздничный звон не может пробудить в них живого отклика. Они всецело поглощены суетой.

Сопровождаемый католикосом Евдемосом, Даниилом – архиепископом Самтаврским, Агафоном – митрополитом Руисским, Филиппом – архиепископом Алавердским, Арагвским Эристави Зурабом, Ксанским Иесеем и свитой из кахетинских и картлийских князей, царь Теймураз приближался к собору Двенадцати апостолов.

На двадцать конских шагов впереди царственного каравана ехали тридцать два всадника в шишаках и кольчугах, по четыре в ряд, на вороном, белом, золотистом и гнедом скакунах. Время от времени чередуясь, шестнадцать всадников вскидывали длинные тонкие позолоченные трубы и выводили воинственные рулады. Несмотря на ярко слепящее солнце, остальные вздымали шестнадцать узких медных факельниц, из которых подымался густой красный огонь. Отблески его изменчиво играли на знаменах Картли и Кахети.

Крест на куполе, обвитый красным шелком, означал будущее благополучие народа при новом царе. Звонко растекалось песнопение: «…Храни, всевышний обоих царствий, молитвами всех святых непобедимого царя царей, возвеличи тобою достойно венчанного, да падут все враги его и супостаты царства под ноги его непобедимою силою твоей десницы. Аминь! Да будет!..»

На паперти собора сплоченными рядами чернело и белело в греческих клобуках духовенство картлийское и кахетинское. Впереди, в новых саккосах, Феодосий – архиепископ Голгофский, настоятель Кватахеви Трифилий и тбилели поднятием крестов приветствовали царя.

Это уже не был изгнанник, ожидающий помощи русийского двора или Рима. Он сверкнул красноватыми белками и надменно бросил поводья подбежавшему молодому князю Чолокашвили. На полосатом атласном азяме переливался изумруд и жемчуг, вокруг шеи вился золотой жгут, на замысловатом тюрбане колыхались белоснежные перья, перехваченные рубинами.

И от его властной походки и повелительного взгляда радостно забились сердца князей и священнослужителей: «Наконец грядет настоящий царь!»

Приветливо улыбались царица и царевна Дария, а семилетний царевич Давид лихо спрыгнул с коня и последовал за отцом.

«Вот здесь, где недавно шах Аббас любовался пожарищем, – думал Теймураз, – сегодня он, царь двух царств, обмакнет перо в багряные чернила и начертает о себе оду прославления». Предвкушая этот час, Теймураз не заметил, кто подвел его в храме Двенадцати апостолов к трону грузинских царей.

Беспокойное оживление царило в огромном доме католикоса. Суетились придворные князья, монахи, принимая богатые дары. Особенно восхищали изысканные приношения царской семье от фамилии Мухран-батони. Старый князь сдержал обещание и прибыл со всеми сыновьями.

Поражали расточительные подарки сдержанного Зураба Эристави. Шелк, бархат, парча легли у ног царицы и царевны. Большой ларец из розового дерева, наполненный жемчужными нитями и запястьями, пленил царицу и вызвал легкую усмешку царевны Дарии. Арабского скакуна под бархатным седлом, расшитым золотом и каменьями, благосклонно принял от Зураба царь Теймураз.

Своего мучительного состояния Зураб сам еще не понимал. Не его ли обязанность вызволить прекрасную Магдану? А разве он так уж влюблен? Разве не ради достижения своих замыслов решил породниться с Шадиманом? Но теперь есть ли нужда в этом, когда так глупо профазанил князь не только дочь, но и заговор?

Какие-то неясные ощущения кружили голову, толкали на дерзкие поступки: «Царь Теймураз! Быть первым приближенным, стать необходимым… Дария!.. Царевна Дария!.. Должна сблизить неразрывными узами, а потом… Остановись, князь Зураб!.. Придется свершить немыслимое! Ну что ж, и свершу! Клянусь своими желаниями, свершу! От Шадимана пока все скрою. Нет, надо самому еще раз поехать…»

И Зураб снова метался, стараясь быть в поле зрения царя, царицы, царевны.

Моурави, который после провала княжеского заговора зорко, хотя и незаметно, следил за Зурабом, был озадачен странным состоянием арагвского князя: он то беспричинно хохотал, то хмуро озирался. «Гоняется сразу за двумя оленями… Пожалуй, Теймураз лучше Шадимана…» – И он насмешливо шепнул Зурабу:

– Вижу, тебе по сердцу пришлась красота юной царевны Дарии.

Зураб густо покраснел и, мрачно блеснув зрачками, буркнул:

– Тебе, Моурави, лучше бы подумать о том, что даже Леван Дадиани, ревнитель прадедовских обычаев, не пожаловал сюда на коронацию.

Теймураз, опьяненный своим величием, даже не заметил отсутствия царствующих особ, но Моурави понял: светлейшие не прибыли, желая подчеркнуть свое уважение к нему, Георгию Саакадзе.

Приношения все больше заполняли покои царственной семьи. Много подарков было от князей и азнауров, но затмить Зураба никто не смог. Только индийский меч, осыпанный алмазами, бирюзой и лалами, – дар Георгия Саакадзе, и ожерелье из прозрачных голубых звезд, преподнесенное Русудан царице, – несколько умерили, к досаде Зураба, восторг, вызванный его щедростью.

Пуще всего Зураб не мог простить Хорешани, которая, возмущаясь им, преподнесла Дарии ожерелье из любимых камней Нестан: пусть жалит если не сердце, то хоть глаза неверному князю.

Но о чем – вот уже несколько часов – беседует Моурави с царем? Мучило любопытство не только мдиванбегов. Джавахишвили и Цицишвили даже пытались прогуливаться под окнами царских покоев, но напрасно: плотно закрыты ставни, и вдоль стен вытянулась стража, расставленная Элизбаром.

– Я слишком беден, мой Моурави, чтобы одарить тебя, но если моя любовь чего-нибудь стоит, владей ею.

– Мой светлый царь, лучшая награда для меня – твое желание укрепить царство. Повелевай, и я буду одерживать победы для славы твоей, для славы отечества… Я не оговорился, как сказал тебе мой посланник, Дато Кавтарадзе: не отступлю от решения объединить все наши царства и княжества под твоим скипетром.

При одном лишь упоминании об этом Теймураз вздрагивал, и тщеславие захлестывало его сердце, но он не очень верил в такую возможность и потому старался придать голосу большую проникновенность:

– Ты не так говоришь, Георгий! Знай, как поклялись, ни в чем не будем препятствовать тебе… Потому мы возжелали сразу направиться в Кахети, дабы возлюбленный Моурави продолжал свободно распоряжаться сердцем Грузии – Тбилиси. Но в великих и малых попечительствах наших о царстве не следует забывать о стремлениях «льва Ирана» и отвратить его покушение силами нашими.

109
{"b":"1799","o":1}