ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Саакадзе вежливо обрадовался, что батони Мамия не знает аппетита шаха Аббаса, иначе османы показались бы ему приятными детьми, шаловливо довольствующимися пустяками. «Иранский лев» давно подстерегает земли Западной Грузии, и только османы удерживают на цепи кровожадного властелина!

Мамия заволновался: он тоже думает заручиться силой османов и задобрить султана, а по молодости Мурада – султаншу, послать ей покрывало, вышитое гурийками, – да закроет она им глаза свои на Гурию!

С помощью весел Саакадзе удалось, наконец, направить баркас с мыслями Мамия по желанному течению и условиться о встрече в Имерети для военного разговора в Окрос-Чардахи – Золотой галерее.

Два дня Мамия Гуриели хвастливо показывал гостям достопримечательности Гурианта. На прощание он устроил празднество «бедис-гамоцда» – «испытание счастья». Этот праздник приходился на субботу первой недели великого поста, но, как клялся Мамия, приезд Моурави равносилен счастливому дню, поэтому он переносит «испытание счастья» ближе к рождеству.

На зубчатых стенах Гурианта громоподобно затрубили длинные прямые трубы, эхом отзываясь в далеких ущельях. В течение трех часов трубачи сменяли друг друга, и страшный рев поднимал с ложа даже больных князей. Они вскакивали на коней и в сопровождении разодетых азнауров мчались на праздничный призыв.

Предупрежденные начальниками поваров, окрестные крестьяне также устремились к замку, таща на ослах, а то и прямо на спинах, плетеные корзины с маслом, рыбой, сыром, фруктами, медом и всем другим, что не было еще съедено предыдущими гостями.

В полдень старший виночерпий, окруженный чашниками, торжественно ввел гостей в зал пиршества. Князья чинно расселись по достоинству фамилий, азнауры стали позади, а крестьяне – поодаль, отдельными группами.

Из-за тканых занавесей появились Мамия, Моурави, Зураб, Димитрий, царевич Вахтанг и Автандил, встреченные пожеланиями. Почетные гости поднялись на возвышение и опустились рядом с владетелем.

Начался церемониал празднества. Чашники разнесли легкое угощение. По обычаю, все стоя осушили небольшие чаши за здоровье Мамия Гуриели – батони и покровителя. Затем в большой медный чан гурийцы в красных куртках влили семь ведер вина. Следом четыре стольника, по знаку светлейшей княжны, внесли огромный поднос с выпеченными из теста изображениями людей, монет, коней, оружия, быков, воинов и все это высыпали в чан.

Дворовый крестьянин светлейшего Мамия поклонился на четыре стороны, заложил руки за спину и опустился перед чаном на колени.

Зрители напряженно следили за искателем счастья. Какой-то лихаурец выпучил глаза и походил на филина, обтянутого позументами. Азнаур из Ланчхути с трудом сдерживал прыгающую челюсть. Пожилой асканец до боли вытягивал шею, готовый сам упасть в чан. Но вот крестьянин, пробежав губами по вину и стараясь незаметно глотнуть как можно больше, ловко вскочил, держа в зубах фигурку человека.

Князья рукоплескали. Мамия горделиво подал знак, и толкователь провозгласил, что у батони Мамия осенью и весной установятся хорошие отношения с нужными ему людьми.

Один за другим, по старшинству своих князей, подходили крестьяне к чану. Если испытатель вытаскивал зубами монету – значит, господину предстоит богатство. Если коня – разбогатеть табунами. Если быка – стадами. Если шашку – получить богатые трофеи.

Каждого удачного ловца встречали похвалами, рукоплесканиями. Вино в чане заметно убывало. Неудачников преследовали насмешками, а владельцы хмуро оглядывали своих мебегре, ибо негодники на целый год оставляли их без удачи.

Когда все «счастье» было выловлено, начался пир, – сначала в зале, а потом в саду, дабы народ тоже мог полюбоваться кутежом и бесшабашностью господ.

Димитрий нервно покусывал ус – ему неприятны были муки голодных крестьян, столпившихся вокруг кутил, и только строгий взгляд Саакадзе удержал его от резкого замечания.

Внезапно в круг вошел гуриец в ободранной одежде и в чувяках. Он потерял на войне голос и слух, но сейчас весело показывал, как дрался он с османами и, раздирая лохмотья, хвалился двумя ранами.

Мамия бросил ему две золотые монеты. Но, не подняв монет, глухонемой печально поник головой и пошел прочь. Автандил умоляюще посмотрел на отца. Эрасти догнал гурийца и подвел к Моурави. Поднявшись, Саакадзе снял с себя шашку и с поклоном преподнес бедняку.

Сияющий гуриец обеими руками прижал к груди знак воинского отличия, и даже если бы он не был лишен дара слова, все равно не мог бы ничего вымолвить от волнения.

А Мамия величаво взирал на гостей: вот как уважает его великий Моурави! Жалкому нищему, лишь потому, что он гуриец, оказывает почесть!

Весть об этом подарке разнеслась по всей Гурии. Народ толпами следовал за Саакадзе. Встречные бросали ему снопы, выкрикивали пожелания успеха.

С трудом вырвались картлийцы из жарких объятий Гурии и въехали в Великие ворота Азии. Перед ними расстилались заманчивые дали роскошной расселины с вечными снегами наверху и пылающим солнцем внизу, где триста дней в году цветут розы. В вечерних дымах лежала Самегрело, обрываясь у Черного моря.

Подъехав к рубежам Самегрело, путники ловко обманули бдительность высланных им навстречу молодого князя Липариани и свитских азнауров и свернули в чащу буйно разросшегося леса.

Саакадзе хотел увидеть настоящую Самегрело, а не ту – разряженную к случаю, – которую ему, наверно, только и покажут.

Поворачивали коней то к ущелью, то в долину, то к верхним плато, словно заблудившиеся, которые ищут дорогу. Так Саакадзе и сказал, когда наконец счел своевременным, чтобы князь с пышной свитой напал на его след.

Выразив сочувствие, мегрельцы вывели долгожданных гостей на красивую дорогу к Намусе.

На поворотах дорог столетние певцы, перебирая струны, воскрешали глубокую старину. Из тумана веков приплывали аргонавты. Язон запрягал в ярмо неукротимых быков, побеждал стражу и усыплял дракона. Там, на берегу Фазиса, воздвиг ок храм с бронзовым фронтоном – убежище богини Реи. Оставив Колхиде идола, сам, обогащенный золотым руном, прославленный похищением Медеи, поспешил он к другим бухтам… Проходили в полосатых туниках женщины египетской колонии на посев льна. Древние эллины возводили мраморные портики, вокруг которых дикие козлы пощипывали зеленую травку. Помпей, преследуя Митридата, вступал в бой с амазонками. Византийский крест кренился под мусульманским ветром. Громыхали броней крестоносцы. И венецианские корабли бросали якоря…

Саакадзе внимательно выслушивал певцов, одаривал их, думая о другом: граничащая на западе с Абхазети, с ледяной Сванети – на севере, с Имерети, по течению Риони, – на востоке, Самегрело вела постоянные войны, особенно с имеретинскими Багратидами.

Вглядываясь в накатывающиеся на берег морские валы, Саакадзе сокрушался: Самегрело, отсеченная часть Грузии, может гнать фелюги в четыре конца мира, а первенствующие Картли и Кахети зажаты в горах и мечутся в поисках новых торговых путей. Настало время пробить выход к морю. Грузия должна вновь воссоединиться от Никопсы до Дербента.

Проезжая обширные поля, нетронутые леса, пересеченные реками и ручьями, всадники восхищались разнообразием природы. Одичавшие сады переходили во фруктовые рощи с деревьями, обвитыми виноградной лозой. Среди рощ возникали болотца с плоскими берегами, заросшими гигантскими папоротниками и колючим кустарником. Здесь солнце беспощадно опаляет листву, а под густой зеленой сенью стоит вечный сумрак. Сыро, душно, и желтый туман наполнен зловещим жужжанием комаров, несущих яд лихорадки.

Учащенно взмахивали нагайками мегрельцы-проводники, и за ними галопом следовали всадники. Золотистые плащи сотни Автандила ливнем проносились через смертоносные места.

Больше всего Саакадзе и его спутников поразила нищета многих деревень, лишенных улиц и базарных площадей, церквей и аспарези. На холмах, в долинах хаотично разбросаны деревянные, с соломенными крышами убогие хижины, без окон, с первобытным очагом, вокруг которого обитатели едят, рассказывают по утрам сны, гадают, спорят и раскладывают на ночь циновки.

97
{"b":"1799","o":1}