ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Зина (мечется). Мама! Можно ли спрашивать?

(Тяжёлое молчание.)

Елена (задумчиво). Он очень несчастный человек… однажды он рассказал мне свою жизнь… даже страшно было слушать! Добрый — а делал ужасные вещи… жил, точно во сне. Иногда — просыпался, ненавидел себя и — снова делал гадости. О женщинах говорит так задушевно, с уважением, а — жил с ними, как зверь… Странные люди… безвольные, бесформенные… когда же они исчезнут?

Медведева. Вот, Лена, и ты говоришь, как я! Душат они!

Зина (тоскуя). Дорогие мои, милые мои — что же делать? (Со страхом, понижая голос до шёпота.) Ведь я не люблю Васю… разлюбила я его…

Медведева (благодарно). Слава тебе господи!

Зина. Молчи, мама! Это — плохо… ты не понимаешь!

Елена (сухо). Это понятно.

Зина. Мне его жалко… нестерпимо жалко! Но я — не могу… эти холодные, липкие руки… запах… мне трудно дышать, слышать его голос… его мёртвые, злые слова… Лена — это ужасно: жалеть и — не любить, это бесчестно… оскорбительно!.. Он говорит… и точно это не он уже… говорит злые пошлости… Он ненавидит всех, кто остаётся жить… Что он говорит иногда, боже мой! И это тот, кого я любила! (Плачет.) Я уже не могу… Я вздрагиваю, когда он касается меня рукой… мне противно!

Медведева. Дочка моя… и мне его жалко… да тебе-то, тебе-то жить надобно!

Зина. Ах, боже мой, боже мой… как хорошо было любить… как хорошо, когда любишь!..

Елена (наклоняется к ней, сдерживая рыдания). Да… когда любишь… когда мы любим — нас нет…

Занавес

Действие третье

Дом подвинут ближе к зрителю. Серый, облачный вечер. На террасе, в плетёном с высокой спинкой кресле, сидит, читая книгу, Вукол Потехин. Ноги его — на сиденье другого кресла. Сквозь окно, закрытое марлей, видно доктора — он ходит по комнате и курит.

Вукол (подняв голову, шевелит губами, зевает). Николай!

Потехин. А?

Вукол. Что такое фатализм?

Потехин (скучно). Фатализм… ну — фатум… рок…

Вукол. Что ты мне слова говоришь? Слова я сам знаю всё… ты — понятие обнажи!

Потехин. Отстань, пожалуйста! Что чудишь? Скучно!

Вукол. Это, брат, не чудачество, а старость. (Помолчав.) Тебе нравится Савонарола, а?

Потехин. Кто?

Вукол. Савонарола!

Потехин. Нет. Не нравится.

Вукол (вдумчиво). Почему?

Потехин. Да… чёрт его знает!

Вукол (удовлетворенно). И мне не нравится. Впрочем — я мало читал о нём. А ты?

Потехин. Ничего не читал.

Вукол. Да… Вообще ты мало читаешь. Непохвально… (Повёртывая книгу в руках.) Странная вещь — книга… Беспокойная вещь. Вот — Шиллер. В юности я его любил. А теперь взял… вспомнил твою мать. Мы вместе с нею читали «Песнь о колоколе»… она тогда была ещё невестой моей. Мы были красные с нею, думали о судьбах человечества… и — кричали. Ты тоже, лет пять тому назад, кричал на всех… и на меня кричал. (Удовлетворённо.) А вот теперь — молчишь. Выдохся, выкричался, брат! Почему так быстро, а? (Потехин выходит из комнаты со шляпой в руках.) Ты куда?

Потехин. К больному. К Турицыну.

Вукол. И я с тобой. А то — скучно мне одному… Полицейский мой что-то увял…

Потехин. Он идёт сюда.

Вукол. А-а… Ну, тогда я останусь. (Потехин недоверчиво смотрит на отца и возвращается в комнату. Вукол, усмехаясь, смотрит вслед ему.) Так! Конечно… понятно… Что, полиция? Какие козни затеяны немцами против нас?

Самоквасов (отмахнулся). Э, бог с ними!

Вукол. Кончено с Германией? Быстро! Кого ж ты теперь ругать будешь? До девятьсот пятого года ругал правительство — бросил, потом революционеров стал ругать — бросил, немцев начал поносить — и это кончено! Кого ж теперь, чем жить будешь?

Самоквасов (уныло). Сам себя ругать буду…

Вукол. Безобидное дело — не утомляет. Просто — и не обязывает ни к чему.

Самоквасов. Осёл я, кажется…

Вукол. Уже начинаешь? (Поучительно.) Заметь однако, что ослы оклевётаны, — это очень неглупое и полезное животное, осёл…

Самоквасов (заглядывая в окно). Рассказал бы я тебе историю…

Вукол. Расскажи… Садись-ка!

Самоквасов (тихо). Пойдём куда-нибудь.

Вукол. Можно. Хотя мне будет сопутствовать ревматизм… точит он меня!

Самоквасов (на ходу). А меня стыд… И тоска.

Вукол (прихрамывая). Тоска? Это наша историческая подруга, а стыд — ты, брат, выдумал. Фантазия! Когда же мы стыдились? Сказано — «стыд не дым, глаза не ест» — и все верят этому.

(Идёт Елена, на голове цветной шёлковый шарф, в руках зонт. Молча кланяется)

Вукол. Привет! Что с вами? Нездоровится?

Елена. Почему? Нет, я здорова.

Вукол. А личико — бледное, и глазки эдакие…

Елена (оправляясь, улыбнулась). Вам кажется…

Вукол. Рад, что ошибся. Приятные ошибки столь же редки, как весёлые люди.

Самоквасов. Ну, и болтаешь ты сегодня!

Вукол. Ревматизм понуждает к философии… это, брат, неодолимо! Здоровому человеку философствовать нет причин…

Потехин (вышел из комнаты, догоняет Елену). На минутку… пожалуйста! (Елена молча, вопросительно смотрит на него.) Мне необходимо… я буду краток… два вопроса… Войдёмте ко мне, прошу вас!

Елена. У вас так тяжело пахнет сигарами.

Потехин. Сигарами? Хорошо… всё равно…

Елена. Чем вы так взволнованы?

Потехин (тихо). Я? Послушайте… ведь вам известно?..

Елена (сухо). Да, известно.

Потехин. Что он изменил вам…

Елена. Я сказала — известно!

Потехин. Вы — спокойны? Что же вы думаете делать? Неужели это не оскорбляет вас? Вас — гордую? (Задыхается.)

Елена (с лёгкой усмешкой). Вот сколько вопросов! Я не хочу знать — почему вы спрашиваете… но я вам отвечу… может быть, это успокоит вас. Я отвечу вам ещё потому, что вы, в своё время, относились к мужу дружески.

Потехин. Я и сейчас…

Елена. Оставьте… Вы знаете, что я его люблю.

Потехин. Не понимаю… не могу понять…

Елена (мягко). Это — ваша печаль. Так вот, я его люблю… вы не забывайте об этом!

Потехин (грубовато). А он вас топчет в грязь… с первой же красивой и доступной…

Елена (бледнея, строго). Мой муж не полюбит дурную женщину.

Потехин. О, чёрт возьми! Вы сумасшедшая, что ли?

Елена. Если вы позволите себе продолжать в этом тоне…

Потехин. Нет… я молчу! Но — объясните же мне! Я человек… я вас люблю, я имею право просить…

Елена. Я говорила уже вам: работа мужа важнее и ценнее моего счастья женщины, моей любви и жизни моей. Не улыбайтесь. Вы сами высоко ставили его… ещё не так давно… когда — извините, я скажу прямо, — когда вы не увлекались мною и вообще были более цельным человеком.

Потехин. Это я разбился о ваше каменное сердце…

Елена. Ох… какие жестокие фразы! Вот что — на эту тему я говорю в последний раз с вами… я просила бы вас понять меня! Я теряю Константина… может быть… но я знаю себе цену, чувствую себя человеком, нужным ему… нужным просто, как человек! (Тепло и убедительно.) Я люблю весь строй его дум и чувств… его живую душу люблю… когда он говорит о презрении к страданиям, о силе человека и красоте жизни, я — любуюсь им и готова молиться: господи, благослови путь мужа радости и победы! Я знаю жизнь больше, чем вы, и горя видела больше… но я научилась презирать горе, понимаю его ничтожность…

25
{"b":"180073","o":1}