ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Еще бы! – еле вымолвила она. – Еще бы. Запомнит по гроб жизни! Твой начальничек навеки заречется приставать к порядочным.

– Не вижу ничего удивительного в том, что рассказал дон Теотонио, – проговорил Панчито, облизнув свою золотую коронку. – Я с самого начала почуял: за всей этой кровью стоят козни Эквадора.

– Как же вам это удалось, донья Адриана? Он на себя не похож стал. Ну, не мучайте меня! Рассказывайте.

– А бедную девочку сперва изнасиловали, а уж потом убили, – вздохнула Марисита, крепенькая, курчавая смуглянка, обтянутая платьем цвета морской волны. – Так всегда бывает. От этих обезьян только и жди беды. А ведь у меня в Эквадоре родные.

– Он вломился ко мне с револьвером – думал напугать, – шептала хозяйка, еле удерживаясь от смеха и чуть щурясь, словно перед ее мысленным взором воскресла так забавлявшая ее картина. – Я уже спала, вскинулась, решила – воры. А это он, начальничек твой. Дверь высадил, бесстыдник. Думал, я напугаюсь. Дурачок. Вот дурачок-то.

– Нет, об этом я ничего не слышал, – сказал дон Херонимо, вытягивая шею над газетой, которой отмахивался от мух. – Но похоже на правду. Наверняка изнасиловали. Всем скопом.

– Вломился – и понес, и понес, – сказала донья Адриана.

– Что же он понес? – перебил ее Литума.

– Не могу, говорит, длить эту муку. Умираю, говорит, от желания. Страсть, говорит, довела меня до умоисступления. Если не буду обладать вами, покончу с собой. Или вас убью.

– Цирк, – скорчился от смеха Литума. – Это все он вам говорил или же вы придумали по зловредности?

– Думаю, он хотел меня разжалобить, или напугать, или и то и другое, – отвечала хозяйка, похлопывая Литуму по плечу. – Ну, я ему припасла гостинец!

– Конечно, – сказал Панчито, – всем скопом. Это уж как водится.

– Ну а вы что?

– А я скинула рубашку и осталась в чем мать родила, – сказала донья Адриана, густо покраснев. Да, так оно и было: скинула рубашку, осталась нагишом. Мгновенный неожиданный взмах обеих рук сорвал ночное одеяние, швырнул его на кровать. А на лице под взъерошенными волосами, над могучей плотью, смутно белевшей в полумраке комнаты, лейтенант увидел не страх, а гнев.

– Совсем голая? – заморгал Литума.

– А потом сказала ему такое, чего он отродясь не слыхивал. Такие непристойности ему и присниться не могли.

– Ну да? – хлопал ресницами пораженный Литума, боясь пропустить хоть слово.

– «Вот, сказала я, вот она я, чего ж ты ждешь, мой козлик, чего медлишь?! – дрожащим от негодования и презрения голосом говорила донья Адриана. Она выпятила грудь, выставила живот, подбоченилась. – Или ты, может, стесняешься? Может, тебе нечем хвастать? Ну ничего, ничего, покажись-ка мне, каков ты есть. Ну давай, приступай, насилуй! Будь мужчиной! Мой муж берет меня по пяти раз за ночь, но он же стар, а ты молод, ты его за пояс заткнешь, верно ведь? Сколько мне от тебя ждать? Шесть? Семь? Ну, совладаешь?»

– Вот это да… – мямлил растерявшийся Литума. – Это вы, вы ему говорили?

«Что вы, что вы… – промямлил лейтенант. – Что с вами, донья Адриана?»

– Я и сама от себя такого не ожидала, – зашептала хозяйка. – Я и сама не знала, откуда и взялись-то у меня такие слова. Видно, господь наш, Спаситель Айабакский вложил их мне в уста. Я ведь в октябре ходила в Айабаку на богомолье, паломничество совершила. Вот он и просветил меня, когда нужда приспела. А лейтенант оторопел в точности как ты сейчас. «Давай, сказала я, давай-ка раздевайся, покажи-ка, сильно ли на тебя природа потратилась. Ну, приступай! Сейчас начну считать твои разы! До восьми доберешься?»

– Что? Что? – заикаясь, выговорил Литума. Щеки его горели, глаза стали как плошки.

«Вы не имеете права издеваться надо мной», – заикаясь, выговорил лейтенант.

– А заикался он потому, что я ему все сказала совсем простыми словами. От злобы моей и от насмешки он вовсе сник. И сейчас еще одурелый ходит, ты же видел.

– Одуреешь тут, – сказал Литума. – Доведись мне все это услышать, я бы и совсем спятил. Ну а он как себя повел?

– Разумеется, он меня не послушался, одежду с себя не скинул, – отвечала хозяйка. – Всю охоту я ему отбила.

«Я пришел не затем, чтобы вы надо мной издевались, – сказал вконец потерявшийся лейтенант. – Донья Адриана».

«Да уж, конечно, не затем! Ты пришел стращать меня своим пистолетом, надругаться надо мной и почувствовать себя мужчиной! Что ж, супермен ты хренов, приступай! Давай, давай! Только учти наперед – на меньше, чем десять раз, я не согласна. Ну, чего ждешь?»

– Вы с ума сошли, – прошептал Литума.

– Да, я с ума сошла, – прошептала донья Адриана. – Однако благодаря этому твой начальничек ничего не добился. И отвалил поджавши хвост. Еще оскорбился, недоделанный!

«Я пришел изъяснить вам свое чистое чувство, а вы обидели меня и унизили, – сказал лейтенант. – Вы унизили и себя, ибо кричали как уличная женщина».

– Погляди-ка, он так и не отошел, – прибавила хозяйка. – Даже жалко его стало.

Она снова заливисто расхохоталась, очень довольная собой и своей находчивостью. Литуму же обуяло теплое, братское чувство к лейтенанту. Еще бы ему не хмуриться – хозяйка оскорбила его мужское достоинство. То-то завопят «непобедимые», когда он расскажет им эту историю. Пожалуй, они сложат в честь доньи Адрианы гимн и сочтут, что она, а не Чунга достойна быть их королевой.

– А еще говорят, во всем виноваты педерасты, – сказал Панчито.

– Да? – облизывая губы, замигал дон Херонимо. – Очень возможно.

– Вполне возможно, – сказал Панчито. – В казармах всегда процветают такого рода дела. А субъекты эти, сами знаете, рано или поздно докатываются до преступлений. Прости, Марисита, что мы завели при тебе этот разговор.

– Ничего, Панчито. Жизнь есть жизнь.

– Очень возможно, – размышлял над услышанным таксист. – А как было дело? Кто с кем жил?

– Никто не верит в самоубийство полковника, – резко сменила тему донья Адриана.

– Слышу, – пробормотал Литума.

– Я и сама не очень-то верю.

– Не верите? – Литума, поднявшись из-за стола, подписал счет за обед. – А я вот в вашу историю поверил, а это менее правдоподобно, чем самоубийство полковника Миндро. Будьте здоровы, донья Адриана.

– Эй, Литума, – позвала она и, когда он вернулся к столу, поглядела на него блестящими плутоватыми глазами и, сильно понизив голос, сказала: – Передай своему лейтенанту, что нынче ночью, пожалуй, дам ему замесить мучицы в моей квашне. Так что пусть сменит гнев на милость.

Она зазывно рассмеялась. Не удержался и полицейский.

«Черт их разберет, этих женщин», – думал он, направляясь к двери. Вдогонку ему долетел голос таксиста:

– Эй, Литума, отчего бы тебе не сказать нам, сколько отслюнили твоему начальнику, чтобы он придумал эту историю с самоубийством?

– Мне не по вкусу такие шутки, – ответил он не поворачиваясь. – А лейтенанту они понравятся еще меньше. Смотри, дон Херонимо, они могут тебе дорого обойтись.

Он услышал, как таксист выругался сквозь зубы, и помедлил на пороге: не вернуться ли? Однако решил не возвращаться. Вышел на раскаленную улицу. Двинулся по обжигающему песку, мимо мальчишек, гонявших тряпичный мяч, – тени их мельтешащим причудливым узором ложились ему под ноги. Он вспотел, рубаха прилипла к лопаткам. Можно ли поверить донье Адриане? Приходится верить. Теперь понятно, почему лейтенант с той ночи как оплеванный. Вот ведь как всерьез его заело. Вокруг такое творится, а он все про толстуху думает. Нельзя так распускаться. Вот и поплатился. Но кто бы мог ждать от доньи Адрианы? Бой-баба. Литума представил себе, как хозяйка в чем мать родила, колебля изобильные телеса, глумится над лейтенантом, а тот, растерявшись, ушам своим не верит. Да кто ж тут не растеряется? Тут уж ни до чего, давай бог ноги. Он засмеялся.

В полиции он обнаружил лейтенанта: тот сидел за своим столом по пояс голый, обливаясь потом. Одной рукой обмахивался, а в другой держал телеграмму, и глаза его за стеклами темных очков скользили по строчкам.

27
{"b":"18091","o":1}