ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Неспособный совладать с собственными поступками, он стал отдавать противоречащие друг другу приказы и совершать ошибку за ошибкой. Приказал своему свояку, генералу Вирхилио Гарсии Трухильо, перевести из Сан-Исидро четыре танка и три роты пехоты в подкрепление крепости имени 18 Декабря. И тут же решил перебраться из крепости в Национальный дворец. Велел начальнику штаба войск молодому генералу Тунтину Санчесу докладывать ему о результатах поисков. И, прежде чем отбыть, позвонил в Викторию майору Америке Данте Минервино: категорически приказал ему тотчас же и в строжайшей тайне ликвидировать арестованных майора Сегундо Имберта Баррераса и Рафаэля Аугусто Санчеса Саулея, а трупы их уничтожить, поскольку боялся, что Антонио Имберт из ударной группы предупредил своего брата насчет его участия в заговоре. Америке Данте Минервино, привыкший к подобным заданиям, вопросов не задавал: «Приказ понял, мой генерал!» Затем он сбил с толку генерала Тунтина Санчеса, велев ему сообщить всем патрулям СВОРы, военно-воздушных и наземных войск, принимавшим участие в поисках, что лица, значащиеся в переданных им списках как «враги» и «недоброжелатели», должны быть уничтожены в случае малейшей попытки сопротивления при аресте. («Нам не нужны заключенные, из-за которых потом в мире начнется кампания против нашей страны».) Подчиненный не возражал. «Все ваши указания будут выполнены, мой генерал».

Когда он выходил из крепости, чтобы направиться во дворец, дежурный лейтенант сообщал, что автомобиль с двумя штатскими, один из которых сказался его братом Районом (Бибин), подъехал к входу и они желали его видеть. Но, следуя его распоряжению, лейтенант заставил их уехать. Он, ни слова не сказав, кивнул. Выходит, его брат тоже был в заговоре, а значит, и Бибин расплатится

за его сомнения и колебания. И, продолжая оставаться словно под гипнозом, он подумал, что эта его вялость и безволие, возможно, объясняются тем, что, хотя тело Хозяина и мертво, душа его, его дух или как там еще это называют, продолжает держать его в рабстве.

В Национальном дворце его встретили разброд и отчаяние. Собралась почти вся семья Трухильо. Петан, в сапогах для верховой езды и с автоматом через плечо, только что прибывший из своего владения в Бонао, расхаживал из угла в угол, точь-в-точь провинциал с карикатуры. Эктор (Негр), утонув в диванных подушках, все время тер руки, будто от холода. Мирейа и ее свекровь Марина утешали донью Марию, жену Хозяина, бледную, как мертвец, но огненно полыхавшую глазами. Прекрасная Анхелита плакала, ломая руки, а ее муж, полковник Хосе Леон Эстевес (Печито), в военной форме и с перевернутым лицом, пытался ее утешить. Он почувствовал, как все глаза впились в него: какие новости? Он обнимал их, одного за другим; город прочесывается, дом за домом, улица за улицей, и очень скоро… И тут обнаружил, что они знают гораздо больше, чем он, глава вооруженных сил. Попался один из заговорщиков, бывший военный Педро Ливио Седеньо, и Аббес Гарсиа допрашивает его сейчас в Интернациональной клинике. Полковник Хосе Леон Эстевес уже предупредил Рамфиса и Радамеса, и они в настоящий момент пытаются зафрахтовать самолет компании «Эр Франс» с тем, чтобы вылететь на нем из Парижа. С этого момента он знал, что даже ту власть, которая была дана ему положением и которой он так скверно пользовался в последние часы, даже эту власть он начал терять; решения исходили уже не из его кабинета, а из кабинетов начальников СВОРы, Джонни Аббеса и полковника Фегероа Карриона или же от родственников и приближенных Трухильо, как, например, Печито или свояк Вирхилио. Словно невидимая сила оттесняла его от власти. И он не удивился, что Негр Трухильо никак не объяснил ему, почему не пришел по его вызову на совещание.

Он отошел от собравшихся и поспешил к телефону звонить в крепость. Он приказал начальнику штаба послать войска окружить Интернациональную клинику и установить наблюдение за бывшим офицером Педро Ливио Седеньо, а также не дать СВОРе вытащить его оттуда, употребив силу, если понадобится. Арестованного следует доставить в крепость имени 18 Декабря. Он лично приедет его допросить. Тунтин Санчес после ужасной паузы ограничился лишь тем, что попрощался: «Всего хорошего, мой генерал». Он удрученно подумал, что, возможно, это самая грубая его ошибка за всю сегодняшнюю ночь.

В зале, где собралась семья Трухильо, появились новые лица. В грустном молчании все слушали, а полковник Джонни Аббес Гарсиа, стоя, сообщал тяжелую весть:

– Найденный на шоссе зубной протез принадлежит Его Превосходительству. Это подтвердил доктор Фернандо Камино. Можно полагать, что если он и не умер, то находится в очень тяжелом состоянии.

– Что с убийцами? – перебил его Роман вызывающе. – Субъект заговорил? Назвал сообщников?

Пухлое лицо начальника СВОРы повернулось к нему. Лягушачьи глазки окатили генерала взглядом, который ему в его состоянии повышенной ранимости показался насмешливым.

– Выдал троих, – сказал Джонни Аббес, глядя на него немигающими глазами. – Антонио Имберта, Луиса Амиаму и генерала Хуана Томаса Диаса. Говорит, что он главарь.

– Они схвачены?

– Мои люди ищут их по всему городу, – заверил Джонни Аббес Гарсиа. – Более того. Возможно, за всем этим стоят Соединенные Штаты.

Пробормотав поздравление полковнику Аббесу, он вернулся к телефону. Снова позвонил генералу Тунтину Санчесу. Патрули должны немедленно схватить генерала Хуана Томаса Диаса, Луиса Амиаму и Антонио Имберта, а также их семьи, «живыми или мертвыми, не важно, может, лучше и мертвыми, поскольку ЦРУ может попытаться вывезти их из страны». Он повесил трубку в полной уверенности: если дело будет и дальше идти таким образом, нереально даже выехать из страны. Придется, судя по всему, застрелиться.

В зале продолжал говорить Джонни Аббес. Уже не про убийц, а про положение в стране.

– Необходимо, чтобы в этот момент на президентский пост в Республике вступил кто-нибудь из семьи Трухильо, – заявил он. – Доктор Балагер должен отречься и уступить место генералу Эктору Бьенвенидо или генералу Хосе Арисменди. И народ будет знать, что дух, философия и политика Хозяина не пострадают, а будут по-прежнему руководить жизнью доминиканцев.

Возникла неловкая пауза. Присутствующие переглядывались. Вульгарный голосище Петана Трухильо вызывающе загремел на весь зал:

– Джонни прав. Балагер должен отречься. Президентствовать будем мы с Негром. И народ поймет, что Трухильо не умер.

И тут, проследив на кого устремились взгляды присутствующих, генерал Роман обнаружил, что карманный президент тоже находится в зале. Маленький, скромный, как всегда, он слушал, сидя на стульчике в углу, словно стараясь никому не причинить беспокойства. Одетый, как всегда, по протоколу, он казался совершенно спокойным, как будто осуществлялась пустяковая процедура. Он заговорил спокойно, с полуулыбкой, и сразу разрядил обстановку:

– Как вы знаете, я – президент Республики по решению Генералиссимуса, который всегда придерживался конституционных норм. Я занимаю этот пост для того, чтобы было хорошо, а не для того, чтобы было плохо. Если мое отречение поможет делу, я готов отречься сию же минуту. Но позвольте мне напомнить вам одну вещь. Прежде чем принять столь ответственное решение, означающее разрыв с законностью, не следует ли дождаться прибытия генерала Рамфиса Трухильо? Не следует ли посоветоваться со старшим сыном Хозяина, его духовным наследником в делах военных и политических?

И он устремил взгляд на женщину, которую строгий трухилистский протокол предписывал летописцам доминиканской современности именовать не иначе как Высокочтимой Дамой. Мария Мартинес де-Трухильо отреагировала категорически:

– Доктор Балагер прав. До прибытия Рамфиса ничего нельзя менять. – Ее круглое лицо уже обрело обычный цвет.

Глядя на президента Республики, робко опустившего глаза долу, генерал Роман на несколько секунд вышел из своего желеобразного умственного состояния и подумал, что в отличие от него этот невооруженный маленький человечек, писавший стихи и выглядевший таким ничтожеством в мире настоящих мужиков с пистолетами и автоматами, этот человечек твердо знал, чего хотел и что делал, поскольку ни на мгновение не терял выдержки и спокойствия. Этой ночью, самой долгой за полувековой срок его жизни, генерал Роман обнаружил, что в вакууме и беспорядке, произошедшем от того, что случилось с Хозяином, эта заурядная личность, которую все считали не более чем писарем, декоративной фигурой режима, начинала приобретать поразительный авторитет.

86
{"b":"18093","o":1}