ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

К тому времени президент уже решил, что новым парламентским лидером, которому предстоит аккуратно развернуть Конгресс на позиции, наиболее приемлемые для Соединенных Штатов, будет не Агустин Кабраль, а сенатор Энри Чиринос. Сам бы он предпочел Мозговитого, чьи умеренность и скромность совпадали с его образом жизни, в то время как склонность Конституционного Пьяницы к спиртному была ему отвратительна. И все-таки он выбрал второго, потому что внезапная реабилитация человека, который совсем недавно попал в немилость у Его Превосходительства, могла вызвать раздражение у некоторых завзятых трухилистов, в которых он еще нуждался. Пока еще нельзя было так их провоцировать. Чиринос был отвратителен и физически и нравственно, но его талант к интригам и бумагомаранию не имел предела. Никто лучше него не знал парламентских хитросплетений. Они никогда не были друзьями – из-за спиртного, которое у Балагера вызывало омерзение, – но он был вызван во дворец, и президент сказал, чего ожидает от него; сенатор возликовал, равно как и когда он попросил его как можно скорее и незаметнее перевести за границу деньги Высокочтимой Дамы. («Как благородно с вашей стороны, сеньор президент, обеспечить будущее именитой матроны, которую постигло горе».) И, пользуясь случаем, сенатор Чиринос, не очень еще разобравшись в том, что происходит, признался президенту, что имел честь сообщить СВОРе об Антонио де-ла-Масе и генерале Хуане Томасе Диасе, блуждавшим по старому городу (он заметил их в машине, остановившейся напротив дома его друга на улице Эспайльат), и попросил похлопотать у Рамфиса вознаграждения, обещанного им за любую информацию, которая поможет поймать убийц его отца. Доктор Балагер посоветовал ему отказаться от мысли о вознаграждении и не распространяться по поводу патриотического доноса: это могло непоправимым образом повредить его политическому будущему. И тот, кого Трухильо в кругу приближенных именовал Ходячей Помойкой, понял мгновенно.

– Позвольте мне поздравить вас, сеньор президент, – заговорил он, словно с трибуны. – Я всегда считал, что режим должен открыться навстречу новым временам. Теперь, когда нет Хозяина, вы лучше, чем кто бы то ни было, сумеете обойти рифы и непогоду и привести доминиканский корабль в порт демократии. Можете целиком положиться на меня, как самого верного и преданного делу.

Таким он и был. Он представил в Конгресс предложение о наделении генерала Рамфиса Трухильо высшими полномочиями в военной иерархии и максимальной властью в Республике в решении всех военных и политических вопросов, а также информировал депутатов и сенаторов относительно новой, проводимой президентом политики, направленной на то, чтобы не отказываться от прошлого и не отрицать Эры Трухильо, но диалектически превзойти ее, освоившись в новом времени, так чтобы Кискейя, по мере того как – не делая ни шагу назад – усовершенствует свою демократию, была бы снова принята братскими американскими странами в Организацию американских государств и после отмены санкций вновь вошла бы в мировое сообщество. Во время одного из своих частых рабочих совещаний с президентом Балагером сенатор Чиринос спросил не без некоторого беспокойства о планах президента в отношении сенатора Агустина Кабраля.

– Я распорядился, чтобы разморозили его банковские счета и признали услуги, которые он оказал государству, так что он может получить пенсию, – сообщил ему Балагер. – Его возвращение в политическую жизнь пока что не представляется целесообразным.

– Мы с вами полностью в этом совпадаем, – одобрил его сенатор. – С Мозговитым меня связывает давняя дружба, но он человек конфликтный и умеет наживать врагов.

– Государство может использовать его талант, если он при этом не будет слишком находиться на виду, – добавил президент. – Я предложил ему место советника в администрации.

– Мудрое решение, – снова одобрил Чиринос. – У Агустина всегда было прекрасное юридическое мышление.

Всего за пять недель со смерти Генералиссимуса произошли значительные изменения. Хоакин Балагер не мог пожаловаться: за такое короткое время из карманного президента, из сеньора Никто он превратился в настоящего главу государства, которого признавали и те и другие, а главное – Соединенные Штаты. Очень сдержанные поначалу, когда он объяснил новому консулу свои планы, теперь серьезно относились к его обещанию постепенно вести страну к полной демократии в рамках порядка, не давая коммунистам воспользоваться случаем. Каждые два или три дня он встречался с прямолинейным Джоном Кальвином Хиллом – дипломатом с внешностью ковбоя, который не любил растекаться в премудростях, а резал напрямую – и все-таки убедил его, что на этом этапе Рамфиса надо иметь в союзниках. Генерал принял его план поступенчатого перехода. В руках Рамфиса был контроль над военными, благодаря чему тупые бандиты Петан и Эктор, равно как и примитивные вояки, приверженцы Трухильо, держались в рамках. В противном случае они могли перейти всякие границы. Возможно, Рамфис думал, что при послаблениях, на которые пошел Балагер – возвращение некоторых находившихся в ссылке лиц, появление робкой критики режима Трухильо на радио и в газетах (самой воинственной была новая, начавшая выходить в августе, «Гражданский союз»), митинги оппозиционных сил, которые начали завоевывать улицу, правый Гражданский национальный союз Вириато Фиальо и Анхеля Севере Кабраля и левацкое революционное движение «14 Июля» – он, Рамфис, может иметь политическое будущее. Как будто кто-нибудь с фамилией Трухильо мог в этой стране вернуться в общественную жизнь! Пока что не надо выводить его из этого заблуждения. Рамфис контролировал пушки и имел поддержку военных; разложить армию настолько, чтобы выпотрошить из нее трухилизм, – это потребует времени. Отношения правительства с Церковью снова стали великолепными; время от времени он пил чай с нунцием и архиепископом Питтини.

Одной проблемы он не мог решить приемлемым для общественного мнения путем – проблемы «прав человека». Что ни день, то раздавались протесты по поводу политических заключенных, пыток, пропавших и убитых в Виктории, в Девятке, в Сороковой и прочих тюрьмах и казармах во внутренних районах страны. Его кабинет засыпали манифестами, письмами, телеграммами, докладами и дипломатическими коммюнике. Много он сделать не мог. А вернее, ничего не мог, кроме как давать туманные посулы и отводить глаза. Обещание, данное Рамфису – не связывать ему руки, – он выполнил. Но даже если бы и хотел, он бы не смог не выполнить этого обещания. Сын Генералиссимуса отправил донью Марию с Анхелитой в Европу, а сам продолжал без устали искать сообщников убийства Трухильо так, как будто в заговоре участвовало множество народу. Однажды молодой генерал неожиданно сказал ему:

– А вы знаете, что Педро Ливио Седеньо хотел и вас припутать к заговору?

– Ничего удивительного, – улыбнулся президент, ничуть не смутившись. – Лучшая защита убийц – скомпрометировать всех и вся. И особенно – близких к Благодетелю людей. Французы называют это интоксикацией.

– Если бы это подтвердил хотя бы еще один из убийц, вас бы постигла участь Пупо Романа. – Рамфис казался трезвым, несмотря на запах, который от него шел. – В такие моменты человек проклинает себя за то, что родился на свет.

– Я не хочу этого знать, генерал, – остановил его Балагер жестом руки. – Вы имеете полное моральное право отомстить за преступление. Но прошу вас, не рассказывайте мне подробностей. Мне легче будет выносить критические нападки всего мира, если я не буду знать, что обвинения в чрезмерностях справедливы.

– Очень хорошо. Я лишь сообщу вам о поимке Анто-нио Имберта и Луиса Амиамы, если мы их поймаем. – Балагер увидел, как взгляд красавца поехал в сторону, что случалось каждый раз, когда он упоминал этих двух единственных участников заговора, которые еще не сидели за решеткой и не были мертвы. – Вы считаете, они еще в стране?

– Я думаю, да, – сказал Балагер. – Если бы они убежали за границу, они бы уже созывали пресс-конференции, получали премии, выступали по всем телевизионным каналам. Словом, наслаждались бы плодами своего, как они считают, геройского поведения. Без сомнения, они прячутся где-то здесь.

97
{"b":"18093","o":1}