ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Мир тебе, чей-то домашний любимец, по глупости сбежавший от своих добросердечных хозяев или неосторожно выпущенный ими на прогулку.

Я вздохнул и отвернулся.

Тридцать лет прошло. Тридцать лет. А мы так ничего и не поняли. И наверное, уже не поймем никогда. Три десятилетия назад Всевышний явил нам свою волю, устроив День Гнева. В одночасье рухнул привычный расклад. Жизнь перевернулась. Человечество нос к носу столкнулось с воплотившимся отражением своих же кошмаром. И…

И ничего не изменилось. Нет, внешне, конечно, все стало совсем иначе, но сама природа человека осталась неизменной. Низменные телесные нужды по-прежнему правят миром: жажда наживы, похоть, желание поглумиться над слабым. Это было раньше, и это есть сейчас.

День Гнева не изменил ничего. Получив по загривку, человечество подумало-подумало да и приспособилось к новым условиям. После чего преспокойно взялось за старое.

Урок не пошел на пользу.

И теперь Господь решил его повторить… Я, конечно, далек от того, чтобы считать себя умнее Всевидящего и Всемогущего, но неужели он надеется, что это возымеет действие? Ну, станет нас еще вдесятеро меньше, ну рухнет жизнь немногих оставшихся на планете городов, ну возрастет количество нечисти, ее сила и жестокость. И что? Покатится все по известному уже сценарию, пойдет по наезженной колее: сначала всеобщий хаос и паника, потом засилье мародеров, грызня за власть, медленное тяжелое восстановление общественных служб, сужение периметра и постепенный возврат уцелевших везунчиков к прежней привычной жизни.

Это в лучшем случае.

А в худшем… который, кстати, куда более вероятен! Жалкие клочки оставшегося от былого великолепия человечества. Дикари, с потрясением глядящие на постепенно разрушающиеся от времени города. Островки разумной жизни, медленно тающие под жестоким натиском внешнего мира… Или же полное и абсолютное уничтожение? Гибель человечества от рук, когтей и клыков обретшей новые силы после второго Апокалипсиса нечисти?

Нельзя воспитать в человеке что-то хорошее, подбрасывая ему неприятности, испытывая его болью и страданием. Таким образом можно сотворить только законченного мерзавца, наслаждающегося чужими муками. Или угодливого трясущегося раба, готового на все, лишь бы избежать очередного удара кнутом.

Вот только с помощью сыплющихся с неба прямо на головы всеобщих благ тоже ничему хорошему научить невозможно. Дай человеку все, что он пожелает, — и получится самовлюбленный, капризный, недалекий слюнтяй. Нет, сам по себе пряник тоже бесполезен.

Будущее — в комбинации того и другого. Пряник и кнут. Кнут и пряник…

Добро и зло…

Мне трудно судить, насколько был необходим День Гнева. Может быть, если б не вмешательство Всевышнего, все обернулось бы гораздо хуже. Не знаю. Но я понимаю, что сейчас не время для еще одного удара кнутом. Слишком велик риск… Слишком велика вероятность того., что человек после него ступит на тропу превращения если не в мерзавца, то уж точно в раба.

Неужели Всевышний этого не понимает?

Уверен, что понимает.

Но тогда что?.. Как?.. И зачем?..

Нет ответа…

Я вновь взглянул во двор. Мужичок снял с костра очередной кусок проволоки, приплясывая и перекидывая его из руки в руку, сдернул насаженный на него кусок мяса. Кинул в рот: И, смешно раздувая щеки, зачавкал.

Поморщившись, я слез с подоконника и вышел в коридор. Постоял немного, глядя на грязные обшарпанные стены, давным-давно разбитые лампы и густо присыпанный мусором пол, на чумазого, похожего на крысенка человека, поспешно прошмыгнувшего по коридору мимо меня. Подумал. И вернулся, для того чтобы прихватить с собой самую большую свою ценность: то, что я не мог взять с собой, но не мог и оставить здесь.

На то, чтобы найти ведущую на чердак лестницу, много времени не понадобилось. Взобравшись по скрипучим деревянным ступеням, я медленно толкнул провисшую дверцу и, пригнувшись, шагнул вперед. Хмыря я заметил сразу. В полутьме чердака, на фоне настежь распахнутого полукруглого оконца не заметить его было трудно.

Хмырь опять сидел на подоконнике. Уж не знаю с чего пошло такое единодушие, но здесь все почему-то предпочитали сидеть именно на подоконниках. И даже я сам, едва попав в здешнюю теплую компанию, моментально перенял эту привычку. Но мне-то простительно — у меня в комнате другой мебели просто не было.

Я подошел. Кивнул покосившемуся в мою сторону Хмырю. За неимением места на маленьком подоконнике прислонился к стене.

Лениво выпустив в темнеющее небо неровное колечко дыма, Хмырь протянул мне недокуренную самокрутку.

— Будешь?

Я молча помотал головой.

— И правильно. Дрянь, а не табак. Наполовину опилки… — Хмырь щелчком отправил дымящийся окурок вниз. — Слышал, ты Жирдяя вместе со всей его бандой отметелил. Правду говорят или брешут?

Я только вздохнул. Прошло не больше получаса, а все уже в курсе. Не зря говорят: слухи — самая быстрая вещь на свете.

— Правду.

— Зря, — коротко буркнул Хмырь. И пояснил то, что, по-моему, в пояснениях не нуждалось. — Жизни теперь тебе здесь не будет. Он тебя из-под земли достанет, не успокоится, пока не отомстит втройне.

— А что мне еще оставалось? Безропотно позволить себя ограбить и избить? — Я громко фыркнул, выказывая свое отношение к столь бесхребетному поступку. — Или с максимальной вежливостью выставить этих дураков за дверь? «Извините, у меня нет настроения с вами драться…»

— Убить надо был о, — меланхолично сказал Хмырь. — Если ввязался в драку, всегда доводи ее до конца. Никогда не оставляй противникам второго шанса, потому что тебе они его точно не оставят.

— Не за что убивать было, — мрачно буркнул я, несколько огорошенный столь циничным и жестоким взглядом на жизнь. — Да и противно как-то.

— Убивать всегда противно. Но иногда, к сожалению, — надо. — Вытащив из кармана кисет и обрывок газеты, Хмырь несколько недоуменно посмотрел на них и смущенно сунул обратно. — Вот только когда оно наступит — это самое «надо», — каждый для себя выбирает сам. И главное — не ошибиться. Потому что, если сделаешь неверный выбор, если не убьешь, когда должно, или убьешь, когда не должно, ты проиграешь. Раз и навсегда проиграешь…

Некоторое время мы молчали. Потом я тихо, едва слышно спросил:

— Где ты служил?

Но ответа так и не дождался… Впрочем, в некотором роде ответом можно было посчитать промелькнувшую в его глазах боль. Но истолковать столь мимолетный и расплывчатый знак я так и не сумел. Быть может, если бы на моем месте была Мать Евфросиния или Еременко, им бы хватило и этой малости, чтобы до конца размотать клубок чужой жизни. Но я — то ведь всего лишь человек.

Всего лишь человек…

А кем бы я хотел быть?..

— Скажи, — негромко спросил я, — если б ты знал, что завтра будет конец света… Что бы ты сделал?

Я не хотел задавать этот вопрос — он вырвался как-то сам собой. Но теперь я понял, что он действительно важен. И против воли задержал дыхание, дожидаясь ответа.

— Не знаю, — после недолгой паузы ответил Хмырь. — Наверное, пошел бы и напился. А потом до самого утра сидел на крыше, смотрел в небо и очень-очень хотел, чтобы напоследок прошел дождь.

Я поморщился.

— Да нет, я серьезно.

— Я тоже, — фыркнул Хмырь. — Я тоже.

— Тогда почему?..

— Что «почему»? Почему я потрачу последние отпущенные мне часы на бесполезное времяпрепровождение, на выпивку и танцы под дождем, а не на покаянные молитвы и слезливые раскаяния?

— Ну хотя бы, — я с вызовом посмотрел на него. Хмырь же только улыбнулся.

— Потому что я не считаю, что это мне поможет.

— То есть, по-твоему, все эти молитвы бесполезны? Все церкви, священники, кресты — это все бесполезно? Может быть, и души тоже не существует, ты так считаешь?!

Не знаю почему, но я вдруг завелся как никогда. Хмырь, наоборот, оставался совершенно спокоен.

— Не передергивай, — заявил он. — Я не говорил, что молитва бесполезна как таковая. Наоборот, произнесенная от чистого сердца она — лучший бальзам для души. Но насколько чистосердечной будет моя молитва? И как это будет выглядеть? Сорок три года я, значит, давил зад, вспоминая о Боге, лишь чтобы помянуть его всуе, а потом вдруг узнал, что через несколько часов умру, и сразу же обернулся к Всевышнему. Что это будет? Холодный расчет, призывающий потратить последние минуты жизни на то, чтобы задобрить и умилостивить того, кто видит и понимает все, или по-настоящему чистое раскаяние?.. Пойми, всю свою жизнь я отрицал Бога. Всю жизнь от рождения и до сегодняшнего дня. Так имею ли я право просить его принять мою душу?

38
{"b":"18106","o":1}