ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Как так загуляли? – спросил молча слушавший Репин – В буквальном смысле?

– Конечно, в буквальном смысле! – усмехнулся Горлов. – В феврале при тридцатипятиградусном морозе мы шли вдвоем – Мурзинский и я. Дошли до озера, – пурга, ничего не видать Дальше лететь нельзя, решили сесть на озеро, к этим морячкам (они на кораблях в лед вмерзли). Приютили, согрели нас, часовых поставили, и мы там два дня не могли завести машину: как ниже двадцати пяти градусов, то и не заводится! И завели, только когда потеплело! Двадцать седьмого февраля взлетели и перелетели сюда, в Шум, вечером.

– С морячками неплохо! – заметил Борисовец. – Народ гостеприимный!

– А вот правильно, Александр Семенович, ты все только слушаешь, – расскажи, как с Макаровым в октябре ты летал и мотор на середине озера у вас стал отказывать!.. Льда еще не было, Макаров на шприце – давай, давай – дотянул до берега…

– Я ему кричу, – усмехнулся Борисовец. – А ну попробуй на лес! Он взял на лес Мотор заглох, палка встала, он планирует, машина сыплется комком, он повел ее на болото, оглянулся, смеется: «Посадим!» И в эту минуту машина садится в болото, сквозь сосны, вот смерть в глаза летела!.. Влипли в болото, но ничего не сломали, встала на девяносто градусов, потом наклонилась на шестьдесят. Макаров кричит: «Вылезай!» А я не могу, труба прижала, сапог разрезала, вишу – руки вниз, голова вверх, Иисусиком. «Доставай!» Он полез, ногу мне вытащил, я в болото и полетел – вот ей-богу, – весь мокрый! Ах ты, жизнь летная! – Борисовец рассмеялся. – Чтоб ты провалилась! И завидуют же ей!.. Ко мне два краснофлотца. А почта у нас секретная. Я за наган «Стой! Застрелю! Вы кто? Вот я вам, товарищи краснофлотцы, приказываю: доложите комиссару вашему, что машина У-2 терпит аварию, чтоб прислал двадцать пять человек с веревками!. " Ждем. Приходит комиссар с людьми. Краснофлотец докладывает: «Товарищ лейтенант, ваше приказание выполнено!» Вытащили машину, откопали, отчистили, перевернули в нормальное положение. Удивительно даже, но винт оказался цел. И, проклятая, завелась, мотор заработал! Но потом заглохла (было заклинение, минут двадцать работал, потом заглох мотор). Туда техники на автомашине приезжали, сменили четвертый цилиндр. Вырубили просеку на расстоянии ста метров, раскорчевали пни, Макаров взлетел… Перед тем нас ночевать пригласили, вина дали, – молодцы краснофлотцы. Вот это был комиссар! И охрану машине поставили!.. Ну, если рассказывать все истории!.. Вам, товарищ писатель, тут месяц жить тогда!

– А вы все-таки, товарищи, про Костю Семенова расскажите!

– А про Семенова… Про Костю Семенова, – задумчиво повторил штурман звена лейтенант Иван Семенович Миронов, – расскажу я… Из ста четырнадцати моих вылетов расскажу об одном… О том, после которого Костя Семенов уже не летает с нами.

Аккуратный, всегда чисто одетый, всегда спокойный и вежливый, Иван Семенович Миронов молча оглядел присутствующих своими темно-карими глазами. Все с почтительным вниманием приготовились его слушать. Он внушал к себе общее уважение не только своей технической образованностью. Еще в 1932 году окончив автомобильный техникум, он не ограничился им, пошел дальше, – через четыре года экстерном, работая на заводе, окончил Ленинградский институт инженеров промышленного транспорта, приобрел специальность инженера-механика, вскоре стал главным инженером Кранстроя, был им до первого дня войны, а на второй день стал начальником связи 121-й эскадрильи, потому что еще задолго до войны сумел пройти курсы летчиков-наблюдателей… Всех в эскадрилье пленяла его хорошая, интеллигентская благовоспитанность, его спокойная веселая улыбка, открывавшая хорошие зубы, его сдержанность и товарищеская доброжелательность. Опытный, смелый, готовый летать хоть круглые сутки, он, так же как Борисовец, был любим и уважаем всей эскадрильей связи. Сейчас он не улыбался. Он провел ладонью по темным своим волосам, подумал и тогда только заговорил…

– Двадцать восьмого января день выдался солнечный, а мороз был тридцать пять градусов. В открытой машине лететь, надо сказать, не жарко. Но младший лейтенант Константин Андреевич Семенов и я получили задание: вылететь из Шума в Оломну, доставить секретный пакет. Вылетели мы в одиннадцать часов дня.

Пролетели всего три-четыре минуты, на нас – со стороны солнца – напали два «мессершмитта – сто девять», немецкие асы-охотники, которые, как я позже узнал, в тот день сбили пять наших «томагавков».

Я сказал – против солнца. Это значит, их не было видно. Мы заметили их только тогда, когда они спикировали на нас. Зашли с двух сторон, при первом же заходе сразу дали пушечные очереди. От самолета полетели щепки, черт его знает, куда попали!

Я Семенову: «Смотри ниже!» Он резко пошел на снижение. Посыпались еще очереди, и самолет был сбит. Мы сковырнулись с высоты метров пятьдесят в болото, в глубокий снег. Машина стукнулась раз, отскочила как мячик, опять стукнулась.

«… Машина сыплется комком»… «Отскочила как мячик»… Это, конечно, шуточный тон! И вообще в рассказах Миронова да и других летчиков я иной раз улавливаю такие, диктуемые чувством юмора, подробности, какие могли бы вызвать у неискушенного слушателя сомнение в технической точности описаний. Но ведь у человека любой профессии есть свой язык, иногда очень образный, – и летчики хорошо, с полуслова понимали друг друга, улавливая в таких отступлениях от скрупулезной точности легкий юмор, за которым скрыты истинные чувства человека, не желающего показаться сентиментальным…

– Семенов, – продолжал свой рассказ Миронов, – оказался вниз головой в снегу, а ноги зажаты педалью управления, а я со своей кабиной набоку. Высовываю голову: атакуют или нет? Вижу, зенитки начали бить. Смотрю: где Семенов? Но и мотора нет. Вижу две ноги «Костя, Костя!..» Начал ногу тащить.

Костя молчит. Когда одну ногу вытащил, вторую попытался вытаскивать – она зажата под моторной рамой, – он закричал: «Замерзаю!» – еще живой был. Все мои попытки вытащить не увенчались успехом, левая рука у меня уже ослабла (а я сразу почувствовал, что мне спину и руку жжет, понял – ранило, и все лицо в крови, – трогаю, трогаю, – поцарапаны нос, лоб)…

Я решил оказать ему помощь, добежать километра два до деревни Падрило. Побежал, потом опомнился: где у меня планшет? Вернулся, он валяется в кабине, и осколком перебитый ремень. Взял из Костиной простреленной сумки карты и фотографии, пошел – а снегу по пояс – по территории, где были мины, оставшиеся от немцев. Подвезло, – вижу, у леса след человека – значит, безопасно. Пошел по этому следу, уже не так проваливаешься, а дальше санный след, и я уже не стал проваливаться.

Только вхожу на край деревни – идут три бойца. Я им сказал: «Необходимо спасти летчика, идемте со мной, его не вытащить». Они: «Вы сами весь в крови! Идите в этот дом, а мы без вас пойдем его вытаскивать».

Там, в этом доме, в Падриле была зенитная точка, командиру ее, сержанту, я сказал: «Захвати санки!» Он взял санки, прикрепил к лыжам и с двумя бойцами вслед за первыми тремя пошел. Я стал звонить по телефону в Шум, Макарову, тогда еще старшему лейтенанту. Звоню, вижу: к месту аварии на посадку пошел наш самолет (это были лейтенант Никитин и штурман Мацулевич, которые все видели с аэродрома). В том же домике, где телефон, я разделся – мокрый был, просушился, бойцы моим индивидуальным пакетом перевязали раны на руке и на спине – осколочные от снаряда ранения были. Сержант: «У вас унты пробиты и комбинезон!..» Но эти осколки проходом прошли, тела не задели… Портсигар разбит, ремень пробит – в жилетке металл застрял…

Привезли Семенова, – он уже мертвым был, ему в голову попало, и всю шею и весь бок залепило осколками…

Приехали на машине к моему домику старший лейтенант, ныне капитан, Хомяков с военврачом третьего ранга Кораблевой из Сорок пятого бао. Врач меня снова перебинтовала Привезли в санчасть, оперировали, из руки осколок сразу вынули, а из спины нельзя было: «уперся в позвоночник», – сказал хирург. Оставили временно, а на тридцать пятый день он сам вышел…

52
{"b":"18179","o":1}