ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Эти приготовления сопровождались общенародными мероприятиями, направленными на укрепление боевого духа иракцев для второй гигантской военной кампании за одно десятилетие.

«Иракцы готовы есть землю, но не склонят головы перед вероломными оккупантами», — с чувством возгласил Хусейн. И все же он делал все от него зависящее, чтобы не доводить своих подданных до крайней нужды. В личном призыве к иракским женщинам «перестроить хозяйственную жизнь в семье» Саддам просил их тратиться только на самое необходимое и следить, чтобы «количество пищи в кастрюле и на столе удовлетворяло только насущные потребности». Через два месяца, когда его решение ввести нормы на бензин и машинное масло вызвало широкое недовольство, он отступил через несколько дней, уволив своего нефтяного министра на том основании, что тот не правильно его информировал. Как и во время ирано-иракской войны, Хусейн пытался уберечь свой внутренний фронт от лишений войны, то есть защитить свою политическую базу от внутренних угроз.

Чтобы обеспечить непрерывное снабжение основными продуктами питания, Саддам прибегнул к своей традиционной технике «кнута и пряника». 11 августа он постановил, что накопление продуктов в коммерческих целях будет считаться «преступлением и актом саботажа, подрывающим национальную и панарабскую безопасность» и, следовательно, будет караться смертью. Через месяц СРК решил экспроприировать без всякой компенсации частные сельскохозяйственные земли, которые не обрабатывались «в соответствии с запланированной интенсивностью». В то же время власти начали выдавать населению продовольственные карточки на основные продукты питания.

Наряду с этими суровыми мерами, иракским фермерам предложили ряд стимулов, побуждающих их к активизации производства. Они включали освобождение крестьян от военной службы в Народной армии и в резерве, разрешение обрабатывать некоторые государственные земли, скидки на цену семян и удобрения и повышение цен на пшеницу, рис и ячмень, закупаемых у фермеров. Были запущены кампании, поощряющие рациональное природопользование и рост производства, проводились соревнования по разработке эрзац-продуктов. В соответствии с убеждением Саддама, что будущее — это молодежь, верховный вождь лично проповедовал детям достоинства экономии:

— Мои горячо любимые дети Ирака, я знаю, что вы любите сладости… Однако недостаток или отсутствие сладостей менее пагубно, чем то, чего хочет Буш. Буш хочет превратить вас в рабов после того, как он превратит в рабов ваших отцов и матерей. Позор ему и позор тем, кто стоит за ним со склоненными головами и бесстыдными лицами.

Как и в ирано-иракской войне, усилия сплотить массы вокруг режима в основном опирались на Саддама. Таким образом, кризис вокруг Кувейта изображался как прямое продолжение «Кадисии Саддама», только в роли злодеев американцы заменили персов. И так же как персы на своем тяжелом опыте познали силу «веры иракцев в свои права и их верность своему достоинству», так и «новые оккупанты» получат незабываемый исторический урок: «Да будет проклят бесстыжий империалист (т. е. президент Буш). Мы высоко возносим Саддама Хусейна как наш меч, стяг и вождя, потому что он сказал „нет“. Он сказал это своими действиями, программой, способностями и отвагой. Мы возобновляем нашу клятву верности, потому что он один из нас и разговаривает нашим языком, думами, стремлениями и желаниями. И поэтому все арабы, мусульмане и все бедные и честные люди в мире благодарно твердят его имя».

На самом ли деле «все честные люди в мире произносили его имя» или нет, Саддам проявлял крайнюю чувствительность к своему имиджу на протяжении всего кризиса, нанося резкие ответные удары на любое высказывание, ставящее под сомнение его прямоту. Когда президент Буш доказывал, что иракский лидер дважды обманул Соединенные Штаты — вторгнувшись в Кувейт и пообещав вывести войска через несколько дней, — иракская пресса тотчас заклеймила его как лжеца, пытающегося «подпевать шайке мелких агентов, которую он собрал вокруг себя». Премьер-министр Британии Маргарет Тэтчер получила еще более строгий выговор за ее личный выпад против Саддама, ее называли «старой ведьмой» с «резким собачьим голосом», которая ведет себя «эгоистично и бесчеловечно». Когда Запад пригрозил, что Саддам и руководство Ирака могут быть отданы под суд за военные преступления, если что-нибудь случится с захваченными ими заложниками, иракская Ассоциация адвокатов начала организовывать военный трибунал, чтобы судить президента Джорджа Буша за его «ужасные преступления против человечности», включая его (так называемое) вторжение в Гренаду и его «оккупацию Неджда и Хиджаза (то есть Саудовской Аравии)».

Гораздо более суровому обращению подвергся президент Египта Мубарак. Обвинив Саддама в том, что он солгал ему, обещая не вторгаться в Кувейт, он получил презрительное личное письмо от иракского руководителя, в котором Саддам восхвалял свои собственные достоинства и всячески высмеивал египетского президента. Как это Мубарак, выходец из безвестной египетской семьи, «которая не имела никакого отношения к принцам и королям, правившим Египтом до Июльской революции 1952 года», осмеливался порочить Саддама — «потомка Мухаммедовых курайшитов (племени пророка Мухаммеда), семья которого восходит к нашему господину и отцу-основателю, Хусейну, сына Али Ибн Али-Талиба»?

Даже сына Саддама Удэя привлекли к кампании по возвеличиванию образа его отца. В статье, напечатанной в органе министерства обороны «Аль-Кадисия» «Другое лицо Саддама Хусейна», он пытался опровергнуть инсинуации, что мотивом вторжения в Кувейт было желание Саддама прибавить кувейтские богатства к своей отощавшей казне. Саддам никогда «не любил денег, и его раздражало, когда люди о них говорили», — доказывал он. «В двух случаях Саддам пожертвовал свое президентское жалованье и даже продал своих овец, чтобы помочь построить надгробия своей покойной матери и покойному основателю партии Баас — Мишелю Афляку. Иракцы изумились бы, если б узнали, как он щедр к вдовам и сиротам, семьям мучеников и беднякам». По словам Удэя, Саддам никого не боялся, кроме Аллаха и народа; ничто не делало его таким счастливым и таким уверенным, как забота о своем народе и сознание, «что народ его твердо поддерживает».

— Когда мы вернулись со своего короткого паломничества в Мекку, — откровенничал он, — мы рассказали Саддаму Хусейну о дворцах и владениях саудовских королей и принцев, как нам об этом рассказывали сами саудовцы. Потом мы шутили по этому поводу и сказали ему: «Люди должны называть тебя не арабским рыцарем, но бедняком Саддамом Хусейном». Он ответил: «Когда я вижу, как процветает Ирак и мой народ, я чувствую себя богачом».

Удэй был прав в одном. Его отец думал об экономическом благополучии иракского народа долгими бессонными ночами, особенно после восьми лет неурядиц, хотя бы только потому, что недовольство народа представляло угрозу его режиму. Именно отчаянная нужда в денежных средствах толкнула его к вторжению в Кувейт, и теперь, из-за Кувейта, он вынужден был снова просить своих подданных терпеть экономические трудности. К счастью для иракского лидера, появление на пороге нового врага, империалистического Запада, дало ему столь необходимую передышку. До вторжения в Кувейт ему нужно было выдать обещанное экономическое чудо незамедлительно. Как только Ирак снова оказался в чрезвычайном положении, Хусейн мог прибегнуть к своему излюбленному приему — свалить вину за последствия своей агрессии на жертву и попросить своих подданных перетерпеть трудности настоящего ради лучезарного будущего.

Экономическое возрождение по Саддаму после ирано-иракской войны не состоялось именно из-за международной осады. Впрочем, его политические требования к Тегерану так и не были выполнены. Можно вспомнить, что отсутствие прогресса в достижении прочного соглашения с Ираном было крупным препятствием для возвращения Ирака к нормальной жизни после войны и, следовательно, основной заботой Саддама. И все же до 2 августа он практически ничего не мог с этим поделать. Он никак не мог признаться своему народу, что он втянул его в восьмилетнюю кровавую войну только для того, чтобы спасти свой режим. Не мог он признаться и в том, что фактически война была проиграна. Поэтому руки у него были связаны; он не мог идти на уступки Ирану, не огласив полного провала своей «второй Кадисии».

66
{"b":"1822","o":1}