ЛитМир - Электронная Библиотека

Энни уже не была девочкой-подростком, ей было целых двадцать пять лет, в конце концов! И она уже в состоянии самостоятельно справиться со своими заботами. Энни несколько раз перелетала на самолете через Атлантику, хорошо говорила пофранцузски и по-итальянски, к тому же изучала еще и испанский язык. Она принялась за языки сразу же, как только Филипп сказал ей, что музыка стала интернациональным бизнесом, не признающим границ. Это же означало, что им придется немало поездить по разным странам. Так что чем больше она будет знать иностранных языков, тем лучше.

Перестань плакаться на судьбу, разозлилась сама на себя Энни. У тебя отличная житейская практика, и ты вполне можешь прожить самостоятельно. И в самом деле — она умела водить автомобиль, приготовить сносную еду, даже прошла курс обучения основам самообороны — в случае необходимости могла применить прием «бросок через плечо» к любому, кто посягнет на нее. И уж во всяком случае она не пропадет в этой жизни. Справится и со своей грустью, переживет печальное известие, что ее любимый предпочел другую.

Энни перевернулась на другой бок и сумела-таки заснуть. Несколько раз ночью она слышала сквозь сон, как звонил телефон, как включался автоответчик, но это ее не волновало.

А рано утром она так торопилась, что даже не удосужилась прослушать кассету автоответчика, записавшего ночные звонки, и оставила его включенным на весь день.

Фотосъемка тянулась нескончаемо долго. Энни ощущала себя манекеном, запертым в душной стеклянной витрине на солнечной стороне в полдень. Профессиональная улыбка намертво приклеилась к ее лицу.

— Ну постарайся хотя бы притвориться счастливой, — уныло протянул фотограф.

— Извини, я ненавижу сниматься, — отрезала Энни.

— Оно и видно, — согласился фотограф, — все же попробуй расслабиться. Ну, еще чуток — и мы закончим.

Музыканты, толпившиеся за спиной фотографа, принялись строить ей рожицы. Энни не выдержала и расхохоталась над одной из них.

— Ну вот, так-то лучше, — просиял фотограф.

Стоявший рядом здоровенный двадцатилетний парень, ударник группы Брик, которого за глаза еще звали «кирпичом», потому что он — был крепко сложен и действительно чем-то напоминал один из крепких кирпичей, из которых обычно возводят стены, ухмыльнулся Энни, когда все остальные отошли в сторону.

— В одной книжке я читал, что у примитивных племен было поверье, будто фотография крадет душу человека. И ты так думаешь, Энни?

Брик считался штатным юмористом, поэтому окружающие сразу захихикали.

— Мне не нравится, как я получаюсь на снимках, — пробурчала Энни, одновременно прикидывая, не Брик ли звонил ей прошлой ночью, пока тот с высоты своего роста разглядывал живые зеленые глаза девушки, ее струящиеся черные волосы и маленькое треугольное личико, которое они обрамляли. В свое время некий досужий писака сравнил его с мордочкой промокшего под дождем котенка… Тогда все музыканты ее группы просто зашлись от смеха, но Энни это взбесило.

— Ну ладно тебе, не будь занудой, — тряхнул головой ударник. — Ты просто потрясно фотогенична, милочка! Тебе как раз и надо все время сниматься, твое личико, наверное, уже появилось во многих журналах.

— Брик, ты звонил мне прошлой ночью? — решилась спросить Энни.

Ударник группы удивился.

— Звонил тебе? А ты меня разве просила? Я не помню ничего, что случилось потом, после свадьбы.

Остальные музыканты дружно засмеялись. Энни также улыбнулась, но это получилось у нее кисло. Нет, вчера ночью ей звонил явно не Брик и, судя по поведению остальных музыкантов, ни один из них тоже. Она их отлично знала и, наверное, подметила бы самодовольную ухмылку, если бы телефонный шутник был из их числа.

Потом Энни и музыканты снова долго репетировали, не прерываясь даже на обед, ограничившись лишь йогуртом с яблоками, правда, несколько раз за день. Энни не забывала, что Филипп сильно рассердится, если она растолстеет. Тогда может рухнуть ее сценический имидж, который Филипп создавал все эти годы. Он часто любил повторять своей протеже:

— В этом деле самое главное — имидж. Ты — вовсе не ты, а то, что думает о тебе публика, и тебе придется все время выглядеть так, как она полагает, что ты должна выглядеть.

И публика действительно видела в Энни то, что Филипп сделал из нее, — уличную певичку, щуплую, печальную, одинокую и в то же время очень дерзкую. Энни носила распущенные волосы, обрамлявшие ее лицо. Макияж подчеркивал ее большие глаза и широкий рот. Ее сценические костюмы были весьма просты и преимущественно черного цвета, они подчеркивали ее стройность и хрупкость. И хотя песенный репертуар Энни с годами менялся, ее сценический образ оставался все тем же. И поклонники Энни любили ее именно такой.

Правда, иногда Энни чувствовала себя стесненной рамками сценического образа, который создал Филипп и который она уже в чем-то переросла. И это естественно, ведь ее имидж формировался еще тогда, когда Энни только начинала свою карьеру.

— Скучаешь по Филиппу и Диане? — спросил Брик, когда они вдвоем вышли из комнаты для репетиций. — Пойдем, попробуешь с нами отличный кари. Мы собираемся пообедать в индийском ресторанчике в конце этой улицы.

Но Энни отрицательно покачала головой.

— Спасибо, я не хочу переедать. Поем дома. Ладно, пока.

Вернувшись домой, Энни машинально включила автоответчик на режим прослушивания и занялась разбором почты. Почти вся корреспонденция была от ее приятелей и знакомых из музыкального мира. Например, письмо из конторы Филиппа, касающееся предстоящих гастролей и подписанное в отсутствие самого Филиппа его секретарем. Тут же был счет за телефонные переговоры и открытка из Будапешта от бывшего музыканта ее группы, который в свое время ушел от нее и сейчас играл в другой группе, гастролировавшей по Венгрии. Эту открытку Энни прочитала в первую очередь, радуясь простым теплым словам, нацарапанным на бумаге. Внезапно она вздрогнула, заслышав все тот же приглушенный голос, записанный на кассете автоответчика. Сегодня у нее было столько дел, что за работой Энйи напрочь позабыла о странных ночных звонках. Но сейчас она вспомнила о них, так как незнакомец мягко вопрошал: «Так ты помнишь меня?» Но это был еще не конец — автоответчик дал Энни возможность еще раз услышать голос незнакомца,

— А я помню тебя, Энни. Я помню все, что было…

Энни похолодела и молча уставилась на автоответчик, словно ожидая продолжения. Но больше ничего не было записано, и автоответчик отключился.

Кто же это, черт возьми? Явно не Брик. Не похоже на него. И вообще не похоже на розыгрыш. Слишком непонятно и тревожно. Но таили ли эти звонки в себе угрозу? Может, какой-то мошенник задумал сложную интригу? Кто знает, что за всем этим кроется, ясно одно — она никогда прежде не слышала этого голоса.

Энни была абсолютно уверена в том, что не знает этого человека. Но зачем ему все это надо? Энни съежилась и помрачнела. Ей была неприятна мысль о том, что где-то существует человек, который убежден в том, что знает ее, хотя на самом деле такого быть не могло.

Возможно, это был один из сумасшедших фанов, который верит в свои дикие фантазии? Энни слышала о таких вещах и подумала, что если с ней такого раньше не случалось, то вполне могло случиться сейчас.

И еще этот акцент… Он говорил на очень хорошем английском, однако в его произношении Энни уловила нечто, говорившее о том, что он мог быть иностранцем.

Она с особой остротой ощутила одиночество в своей квартирке. А на дворе, как нарочно, ночь, очень тихая ночь. Неужели только ей одной не спится в этот час во всем квартале? Она подошла к окну и посмотрела на ночное лондонское небо, подсвеченное снизу желтым светом уличных фонарей. Энни смотрела на высокие дома, стоящие надротив ее окна. В некоторых горел свет, но большинство оставались темными. Всюду здесь жили люди. Они жили и рядом с Энни, выше или ниже ее. И все же ей было одиноко и страшно.

Зазвонил телефон, и Энни даже вздрогнула от неожиданности. Озираясь по сторонам, она заметалась по комнате. Она забыла включить автоответчик. Нет, она ни за что не поднимет трубку, пусть себе телефон трезвонит. В конце концов этому типу надоест названивать и он бросит это занятие, поверив, что Энни нет дома.

3
{"b":"18233","o":1}