ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Здесь-то ты и подключишься. Пока Враг при помощи любви и некоторых людей, далеко продвинутых на Его службе, поднимает этого молодого варвара на вершины, которых он иначе никогда не достиг бы, ты заставишь его думать, что он находит свой уровень, что это люди «его круга», что у них он — дома. Когда он будет общаться с другими, он найдет их блеклыми отчасти потому, что почти каждый круг людей, с которыми он общается, и в самом деле гораздо скучнее, но еще больше потому, что ему будет недоставать девицы. Заставь его принять контраст между ее кругом и кругом, где он скучает, за контраст между христианами и неверующими. Заставь его считать (лучше и не выражать этого в словах), «какие же все-таки иные мы, верующие!». Под «мы, верующие» он, хотя и бессознательно, должен подразумевать «свой круг», а под «своим кругом» не «людей, которые по своей доброте и смирению приняли меня в свою среду», а «людей, к которым я принадлежу по праву».

Удача зависит от того, сможешь ли ты его обмануть. Если ты заставишь его явно и открыто гордиться тем, что он христианин, ты, может быть, испортишь все дело: все же предупреждения Врага достаточно хорошо известны. Если же, с другой стороны, трюк с «мы, верующие» совсем не пройдет, а удастся только побудить его к кружковому самодовольству, ты приведешь его не к подлинной духовной гордыне, а просто к социальному чванству, что в сравнении с гордыней порок показной и ерундовый. Здесь желательно, чтобы во всех своих мыслях он тайно себя одобрял; никогда не позволяй ему задать себе вопрос: «А за что, собственно, я себя хвалю?» Для него весьма сладостно думать, что он принадлежит к какому-то кругу, посвящен в какую-то тайну. Продолжай играть на этой струне. Научи его, пользуясь слабостями девицы, находить смешным все то, что говорят люди неверующие. Здесь могут оказаться полезными некоторые из теорий, которые мы иногда встречаем в современных христианских кругах; я подразумеваю теории, возлагающие надежды общества на какой-нибудь определенный круг верующих, на неких ученых жрецов. Тебя совершенно не касается, правильны эти теории или нет, главное, чтобы христианство стало для него мистической кастой, а себя он чувствовал одним из посвященных.

Еще я тебя прошу: не заполняй свои письма всякой ерундой про войну. Ее окончательный результат, без сомнения, важен, однако это дело нашего Низшего Командования. Меня совершенно не интересует, сколько людей в Англии убито бомбами.

В каком душевном состоянии они умерли, я могу узнать из статистики нашего бюро. Что все они когда-нибудь умрут, я и так знал. Очень тебя прошу, занимайся своим делом.

Твой любящий дядя Баламут.

Письмо двадцать пятое

Мой дорогой Гнусик!

Самое плохое в том круге, где вращается твой подопечный, то, что они только христиане. Разумеется, у всех у них есть и индивидуальные интересы, однако связывает их вера. Мы же, если люди становятся верующими, хотим держать их в том состоянии, которое я называю «христианство и…». Ты понимаешь? Христианство и кризис, христианство и новая психология, христианство и новое общество, христианство и исцеление верой, христианство и вегетарианство, христианство и реформа орфографии. Если уж приспичило быть христианами, пусть будут христианами с оговоркой. Пусть для них заменой самой веры будет какая-нибудь мода с христианской окраской. Тут ты должен использовать их ужас перед старым и неизменным. Ужас, перед старым и неизменным — одна из самых ценных страстей, которые нам удалось вырастить в человеческих сердцах, неиссякаемый источник ереси в религии, безрассудства в советах, неверности в браке, непостоянства в дружбе. Люди живут во времени и переживают действительность как ряд последовательных происшествий. Поэтому, чтобы много знать о действительности, они должны обладать богатым опытом, иными словами, они должны переживать перемены.

Враг сделал перемену приятной, как сделал Он приятным употребление пищи (я тебе уже говорил, что в глубине души Он — гедонист). Но Он не хочет, чтобы перемены, как и еда, стали самоцелью, и потому он уравновесил любовь к перемене любовью к постоянству. Он умудрился удовлетворить обе потребности даже в сотворенной Им Вселенной, соединив постоянство и перемену союзом, который зовется ритмом. Он дает им времена года, каждое из которых отлично от предыдущего, однако всякий год такое же; скажем, весна всегда воспринимается как обновление и в то же время как повторение вечной темы. Он дает им и церковный год: за постом следуют праздники, и каждый праздник такой же, как и раньше. Мы выделяем любовь к еде для возбуждения обжорства, выделим же и естественную любовь к переменам, извращая ее в постоянное требование нового. Требование это — всецело плод нашей деятельности. Если мы презрим свои обязанности, люди будут не только довольны, но и восхищены новизной и привычностью подснежников в эту весну, восхода солнца в это утро, елки в это рождество. Все дети, которым мы еще не успели привить лучших навыков, совершенно счастливы годовым кругом игр, где санки сменяют пускание корабликов так же регулярно, как осень сменяет лето. Только при помощи наших неустанных трудов удается поддержать требование бесконечных, непрестанных перемен. Это требование ценно во многих отношениях. Во-первых, оно притупляет всякое удовольствие, увеличивая при этом жажду удовольствий вообще. Удовольствие новизны по природе своей больше, чем что-либо другое, подвержено закону «спада при повторении». А получать все новые удовольствия — недешево, так что жажда нового приводит к жадности, краху или к тому и другому. И опять-таки, чем необузданней жажда, тем скорее она поглотит все невинные источники радости и приведет к тем, которые запрещает Враг. Вот так, развивая ужас перед старым и неизменным, мы, например, недавно сделали искусство менее опасным для нас, чем оно прежде было, — противники разума среди поэтов и художников ежедневно измышляют теперь все новые и новые оргии сладострастия, неразумия, жестокости и гордыни. И конечно, жажда нового необходима, когда нам приходится поощрять моды и поветрия.

Мода в воззрениях предназначена для того, чтобы отвлечь внимание людей от подлинных ценностей. Мы направляем ужас каждого поколения против тех пороков, от которых опасность сейчас меньше всего, одобрение же направляем на добродетель, ближайшую к тому пороку, который мы стараемся сделать свойственным времени. Игра состоит в том, чтобы они бегали с огнетушителем во время наводнения и переходили на ту сторону лодки, которая почти уже под водой. Так, мы вводим в моду недоверие к энтузиазму как раз в то время, когда у людей преобладает привязанность к благам мира. В следующем столетии, когда мы наделяем их байроническим темпераментом и опьяняем «эмоциями», мода направлена против элементарной «разумности».

Жестокие времена выставляют охрану против сентиментальности, расслабленные и праздные — против уважения к личности, распутные — против пуританства, а когда все люди готовы стать либо рабами, либо тиранами, мы делаем главным пугалом либерализм.

Но самый великий наш триумф — это инъекция ужаса перед старым и неизменным в философии. Благодаря ей интеллектуальная бессмыслица может разложить волю. Современная европейская идея эволюции и исторического развития (отчасти — наша работа) оказывается тут весьма полезной. Враг любит банальности, Он хочет, чтобы люди, планируя что-нибудь, задавали себе вопросы простые: справедливо ли это? благоразумно ли? возможно ли? Если же мы заставим людей спрашивать себя: согласуется ли это с духом времени? прогрессивно это или реакционно? по тому ли пути движется история? — они не будут обращать внимания на то, что относится к делу. На вопросы, которые они себе задают, конечно, нет ответа. Они не знают будущего, а каково оно будет, во многом зависит именно от их выбора. В результате, пока их мысли кружатся в пустоте, мы располагаем наилучшей возможностью проскользнуть и склонить их к тем действиям, которые нам желательны. Проделана огромная работа. Когда-то они знали, что некоторые изменения — к лучшему, другие — к худшему, а третьи безразличны. Мы сильно это исказили. Описательную характеристику «без изменений» мы заменили эмоциональным словом «застой». Мы научили их думать о будущем как об обетованной земле, на которую вступят лишь привилегированные счастливцы, а не как о месте, куда каждый из них движется со скоростью шестидесяти минут в час, что бы он ни делал и где бы он ни был.

15
{"b":"18299","o":1}